22 Léontios de Néapolis.
23 Возможно, агиограф намекает здесь на слова Афанасия Александрийского: “Диавол всегда находит возможность посмеяться (παίζειν) над теми, кто изображает безумие (ὑποκρινομένοις τὴν μανίαν) его” (Athanasii
24 Сам город Эмес (совр. Хомс) был чисто сирийским. Для Симеона сирийский был родным языком, да и почти все герои жития, о чем нас много раз оповещает агиограф, говорили по-сирийски.
25 Из этой обмолвки, кстати говоря, следует, что Симеона не брезговали принимать в таких домах. В другом месте Леонтий замечает, что его героя некоторые считали “домашним святым (τοῦ οἴκου ἅγιον)” (86.3–4). Кто такой “домашний святой”, нигде не объясняется, но можно предположить, что это дурачок-приживал, какие были так популярны в XVIII–XIX вв. в России. О том, что реальный прототип Симеона, возможно и в самом деле живший некогда в Эмесе, был гораздо менее асоциальным типом, чем это изображает Леонтий, можно заключить и из краткого жития, помещенного у Евагрия: в нем юродивый имеет не одного конфидента, Иоанна, а целую группу: “Все это Симеон творил на площади. Но были у него и некоторые знакомые (τινὲς συνήθεις), с которыми он общался, совершенно не прикидываясь” (Euagrii
26 Совместное мытье мужчин и женщин запрещалось в ранневизантийское время, особенно для духовных лиц, однако эти периодически повторяемые запреты часто нарушались, см.: Κουκουλές Ф. Βυζαντινῶν βίος καὶ πολιτισμός. T. 4. Αθῆναι, 1951, σ. 460–462. О том, что баня есть опасное для души место, в котором почти невозможно избежать соблазна, повествует один из текстов Иоанна Мосха: там праведник Даниил сознательно насылает беса на некую женщину из Александрии, которая часто посещала баню в целях сексуальной провокации (Mioni Е.
27 У Даниила Скитского сказано об одном монахе, что он, ходя в баню, “не стеснялся ни свою наготу показывать, ни на чужую смотреть” (Wortley.
28 Тем не менее его почему-то принимает А. Панченко: “Симеон исходит из принципа полезности, который чужд людям с поверхностным здравым смыслом” (Панченко.
29 См.: Krueger.
30 Орех в мифах часто является символом скрытой мудрости. В то же время он, как все тайное, вызывает двойственное чувство: в фольклоре некоторых народов Дьявол ходит с мешком орехов (см.:
31 Глагол καρυδίζω (καρυατίζω) означал не “кидаться камнями”, а “играть в камешки” (Darrouzès J.
32 Ср.: Браун П.
33 Van Rompay L.
34 Mioni E.
35 Parel B
36 Dawkins R. M.
37 См.:
38 Панченко.