О том, что юродство сделалось в XVI веке по-настоящему популярным, можно заключить из “превращения” обычных святых в “похабов”. В самом деле, некоторые жития приобретают мотив юродства героя лишь на поздних этапах эволюции. К примеру, Михаил Клопский, умерший 11 января 1471 года95, вел затворническую жизнь, которая в принципе не очень подходит “похабу”. Однако мода на этот вид святости приводит к тому, что “юродские” черты нарастают у Михаила от более ранних версий его жития к более поздним. Слова “творяся похабъ” появились далеко не сразу96. Только со второй редакции фигурирует и следующий пассаж: “старец… свое смирение являя, отвеща те же речи, яко уродъством казашеся”97. Так позднее были переосмыслены те пассажи из ранней версии жития, где Михаил ведет себя необычно; то, что в конце XV века “прочитывалось” как загадочность, к началу XVI века получило ярлык юродства.
Существует несколько версий рассказа о том, как некто предсказал будущему новгородскому митрополиту Ионе его карьеру. В позднейшем варианте легенды, относящемся к 1528–1531 году, это сделал Михаил Клопский, тогда как в изначальном рассказе самого Ионы, дошедшем в нескольких источниках 1470–1520-х годов, предсказатель остается анонимным. Кстати, уместно привести здесь этот рассказ, ибо в нем впервые в русской традиции происходит отождествление юродивого с прорицателем.
Во един убо от дний детем играющим по вечерни, и абие идяше по улици блажен муж, дети ж устремившеся на него все, начаша метати каменье и сметие на очи его, а мне стоящу на едином месте недвижимо. Он же, оставив детей и притече ко мне, и взял мя за власы да поднял выше собя. И нача звати именем, никакож зная мя… глаголя: “Иванец… быти тебе в Великом Новегороде архиепископом”… По проречению оного уродиваго Христа ради возведен бысть Иона на архиепископство98.
Обратим внимание на то, как по-разному предстает юродивый в прямой речи Ионы, видимо воспроизводящей его реальные детские впечатления, и в авторской ремарке. Именно в итоговой фразе предсказатель назван “юродивым Христа ради”, тогда как мальчику он предстал “блаженным” (без всяких эпитетов) великаном, поднявшим его “выше собя”!
Образ Прокопия Устюжского первоначально был связан с какими-то местными языческими представлениями: недаром уже на самых ранних иконах он изображен с тремя кочергами99–104, а в день памяти Прокопия запрещалось работать на сенокосе, поскольку собранные тогда стога были обречены молненному сожжению105. Видимо, в 1458 году эта странность святого ощущалась еще настолько сильно, что церковь запретила его почитание: “Иереом и диаконом вниде в сердца их лукавый помысл, и не восхотеша они… памяти сотворити блаженному Прокопию… и часовню разориша, и сломаша, и разметаша, написанный же образ подобия его снесоша оттуда”106.
