Блиц-концерт в Челси полностью

Катрин выглядела неважно и явно чувствовала себя несчастной. Девушка не боялась налетов. Она сама признавалась, что ей без разницы, погибнет ли она под бомбежкой или умрет каким-то иным образом. Но я видела, что по характеру Катрин была открытым и жизнерадостным человеком. Если ей случалось ненадолго отвлечься от своих несчастий или увлечься чем-нибудь, девушка принималась весело болтать со мной или шутить с миссис Фрит и мгновенно преображалась – глаза блестели, а на щеках проступали симпатичные ямочки. Судя по мелким морщинкам возле глаз, Катрин была из тех людей, кто умеет легко и беззаботно смеяться. Но по мере приближения срока родов она становилась все более молчаливой и мрачной. Как ни пыталась я успокоить будущую мать, повторяя вновь и вновь, что ее ребенок ничем не отличается от остальных детей, Катрин стояла на своем: младенец будет считаться незаконнорожденным, – и вбила себе в голову, что ее жених непременно погибнет, а возможно, уже мертв.

Я рассказала Ричарду о Катрин, а также призналась, что чувствую себя ответственной за нее. Почему – я не могла объяснить, но это была правда. Кроме того, на мне лежала ответственность за Карлу, которая училась в монастырской школе и была там абсолютно счастлива. Я навещала девочку всякий раз, когда у меня появлялась такая возможность. Одна из школьных подруг Карлы пригласила ее к себе – погостить на летних каникулах в доме родителей. Так что весь август она провела в большой дружной семье с очень милыми людьми. Рут по-прежнему находилась в клинике, где лечилась от тяжелого психического расстройства. Я же теперь заботилась и о Карле, и о Катрин. Дочь Рут крепко привязалась ко мне, писала длинные трогательные письма, в которых подробно рассказывала о событиях в школе.

Бомбу вывезли на следующий день. К счастью, обошлось без неприятных сюрпризов. Я поделилась новостью со всей нашей колонией – так мы называли тот небольшой квартал на Ройял-Хоспитал-роуд, где находились моя студия, бакалейная лавка мистера Фереби, аптека миссис Чандлер, табачная лавка Салли и почтовое отделение на углу Оукшот и Тайт-стрит. Обитателям колонии также было о чем рассказать мне. События последних ночей никого не оставили равнодушным: снаряд на крикетном поле был «нашей первой бомбой», упавшей в Челси. Все были если не напуганы, то как минимум встревожены. Атмосфера на Кингс-роуд, куда я обычно ходила за покупками, тоже заметно накалилась. Да и вообще за то короткое время, что нас не было в Лондоне, обстановка в городе стала совершенно иной. После разрушительных бомбардировок Хаммерсмита и Кройдона от прежнего легкомысленного отношения к воздушным тревогам не осталось и следа. Все больше людей при первых звуках сирены торопились спуститься в убежища, а прохожие на улицах стали с опаской поглядывать в небо: я хорошо запомнила – точно так вели себя французские солдаты, которых высадили в порту Дувра.

Бомбу обезвредили, и наши постояльцы вернулись домой. Оба кипели от негодования: их отправили в казармы, а женщины остались вблизи от опасного места. Я от всей души сочувствовала Сесилу и Ларри – не так-то просто понять логику армейских уставов. Ричард же заявил, что уставы просто дурацкие. Как я и думала, канадцы первым делом спросили, нет ли у него старого ненужного плаща или куртки.

Во второй половине дня 7 сентября раздался сигнал воздушной тревоги, и мы услышали нарастающий гул множества самолетов. В районе Челси в тот раз не упало ни одного снаряда, но дальше, вниз по Темзе, мы слышали мощную серию взрывов. Вскоре прозвучал отбой. А в шесть вечера вновь завыли сирены, и почти сразу заполыхали пожары. Мы увидели расползающееся по небу красное зарево. Дежурные гражданской обороны, следившие за порядком в бомбоубежище, рассказывали, что доки подверглись сильной бомбардировке и туда были вызваны десятки пожарных расчетов. Вместо темноты, приходящей после захода солнца, Лондон окутало странное оранжево-желтое свечение, словно закат мгновенно сменился восходом. Мы поднялись на крышу, и перед нашим взором открылось ужасающее зрелище! За рекой полыхал чудовищный костер, отблески пламени, отражаясь от гладкой поверхности воды, наполняли город призрачным сиянием. С наступлением ночи бомбы посыпались со всех сторон, их свист смешивался со зловещим гудением самолетов.