Квадрат окна, солнце, ветер в ушах. «Мэл!». Улицы-улицы-улицы. Беломраморная Дворцовая площадь. Много-много херувимов. Все хотят посмотреть на императорскую семью, на принца, отправляющегося в Цитадель. Военная академия располагалась на самом севере, в Харондуме, где зимой даже шёл снег.
— Пропустите, пожалуйста, пропустите.
Херувимы стояли, равноудаляясь друг от друга так, чтобы не касаться плечами. Лавировать между ними было легко, но чем ближе к дороге — тем охотнее они жертвовали своим личным пространством, лишь бы увидеть процессию.
Принц Эдил верхом на белом грифоне приветственно махал подданным, широко улыбаясь. Он не был похож ни на отца, ни на мать своим медным отливом волос. Старики, что застали ещё предыдущего императора, говорили, что принц пошёл в деда. На пол корпуса дальше ехал Омниа. Он вертел головой, всматриваясь в лица херувимов, но стараясь сохранять торжественный вид. Кто-то из толпы кинул цветы. Эдил поймал их налету, чем вызвал шквал аплодисментов.
Первые два ряда держались крепко, как оцепление: ни подлезть, ни растолкать.
— Пропустите, там мой друг. Пожалуйста…
Всадники, замыкающие колонну, проехали мимо. Опоздала. На прощание махали только кисточки на хвостах грифонов.
— Эй! Вот грубиянка.
Зато на мостовой просторнее, и дышится легче. И бежится быстрее.
— Омниа, подожди, Омниа…
«Что за сумасшедшая?», «Вот дурочка», «Спорим, он даже её не знает»… Лёгкие горели, во рту пересохло, а ноги продолжали бежать как заведённые. «Дурная», «полоумная», «сумасшедшая»…
— Омниа, стой!
И он встал. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать её. Он спешился и хлопнул грифона по крупу, чтобы тот шёл в строю.
— Я думал, ты не придёшь, — они взялись за локти.
— Как я могла не прийти.
Он знал, в чём причина, и тем ценнее было её присутствие. Они смотрели друг другу в глаза и не могли говорить под взглядами всего Теоса.
— Я буду тебе писать.
— Конечно, — на глазах слёзы, на лице — натянутая улыбка, — я-я тоже буду.
Он хотел, но ему нельзя было плакать. Они обнялись на прощание, как и сотни раз до этого.
— Мэл, я вернусь. Всего три года.
Когда ты подросток, три года — это пропасть.
Звёзды на небе сияли, как и всегда, но в то же время совсем незнакомо, и ни одна из них не была красной. Огонь под котлом освещал террасу и пучки колонн, но дальше лежала вязкая тьма джунглей. Пахло пряностями, орхидеями и лимонной травой. Мужчина с завязанными в пучок черными волосами протянул миску риса.
— Не ешь острый суп на голодный желудок.
Его глаза целовались в уголках и от них тянулись лучики морщин. Только глупый упрямец будет спорить с его советом, но, несмотря на свою правоту, он всегда давал возможность самому осознать свою глупость. Рука, принявшая еду, выглядела такой же белой, как рис.
— Спасибо, пап, — голос глубже океана, но океан представлялся холодным местом, а этот тембр согревал изнутри, как тёплое вино.
Рис приятной тяжестью лежал в животе — можно приступать к супу. От него горел рот, а капельки пекли губы, но так пресный гарнир казался менее скучным. Отец решил составить компанию. Он был счастливчиком, потому что нашёл истинную любовь с первой попытки, и мучеником, потому что потерял.
— Как различить настоящую любовь и влюблённость?
Отец осмотрелся вокруг, потянулся к темноте и отломил орхидею.
— Влюбленность — как вот этот цветок, — огонь играл на белых лепестках. — Он распускается и пахнет, радует тебя день ото дня, но постепенно начинает увядать. Ты можешь поставить его в воду, чтобы продлить ему жизнь, — он крутил стебель между пальцами, — но только время покажет, захочет ли цветок пустить корни. И если пустит — прекрасные цветки будут рядом ещё очень долго, — отец положил орхидею рядом. — Только время скажет, вырастет ли из влюблённости любовь.
Стебель перекатывался между подушечек пальцев, лепестки орхидеи крутились как ветряная вертушка.
— И как быстро можно полюбить кого-то?
Отец усмехнулся и пригладил аккуратную бородку.
— Сложный вопрос…— улыбка углубила морщины. — Ну а ты как думаешь?
Глаза упивались светом звёзд. Сердце стучало гулко, разгоняя горячую кровь. Орхидею вращали так быстро, что она рисковала растерять все лепестки.
— С первого взгляда.
Мэл упала в своё тело. Она подскочила на кровати — перед глазами мелькали цветные круги. Отдышавшись, херувимка свесила ноги с койки и сделала пару глотков воды. Она не смогла определить, сколько спала (и спала ли), но чувствовала себя измученной. «Значит, его отец — горец».
Видение ощущалось настолько свежим, что возвращаться к нему было болезненно. Мэл понимала, что не сможет уснуть: хотелось срочно свернуть горы, переплыть океан, достать звезду с неба. Она прошлась по комнате. «Нужно вести себя непринужденно. Ничего не произошло» — но изнутри распирало. Мэл знала, что это видение только для них двоих.
***
