Здесь всё было лучшее: парчовые ткани, расшитые бисером; изогнутые составные луки в расписных чехлах; ровные зеркала из серебра в богатых оправах; хитрые люстры стеклодувов, приумножающие свет; резная мебель, с узорами из разных пород дерева; экзотические животные и растения. Повозки проехали мимо Императорской четы, и даже Её Высочество не смогла сдержать тихий вздох — она всегда покровительствовала человеческому искусству.
— Хотите ли вы перестать быть мирными соседями и превратиться в друзей, партнёров и союзников?
Достойные херувимы замерли, как суслики. Смотрели поочередно на Верховную Воительницу, на дары и на своего Императора. Тот кивнул. Толпа взорвалась одобрительными криками, аплодисментами, что не стихали, пока делегацию не проводили в ложу под пурпурным настилом.
Мэл чувствовала себя чужой рядом с правителями двух стран. Как будто получила приз, её не достойный. Она вертелась по сторонам, надеясь, что, может, Омниа и принц ждали тут, но их нигде не было.
Крылья грифонов захлопали в небе. Две тени промчались над настилом. Они предстали перед Императором: его законный сын и приёмный. Оба в белых лётных костюмах, на плечах Эдила — пурпурный плащ.
Принц расцветал под вниманием толпы, белозубо улыбался и смотрел так, что каждая херувимка могла поклясться — он разок взглянул и на неё. Черты его лица вызывали в скульпторах если не зависть, то вдохновение. Сколькие из них будут просить запечатлеть его в мраморе, безжизненном и холодном? Но Мэл смотрела на Омниа.
Всё было родное: и тёмные брови с небольшим изломом, придающие его лицу серьёзности, и грустные голубые глаза, верхняя губа, изгибом напоминающая бедуинский лук, нижняя — полная и со шрамиком. Золотые волосы, отросшие уже ниже лопаток. И в то же время исчезла детская пухлость, обточился овал лица, сильнее выделялись высокие скулы. Плечи раздались вширь, наросли мышцы. У Мэл защемило в груди. Он уезжал в Цитадель мальчишкой, а вернулся мужчиной.
Омниа был собран и не глазел по сторонам. Только поднял короткий взгляд на Императрицу и на подругу. Улыбнулся глазами. Вместе с Эдилом взмыл выше.
«Церемониальный поединок», — пронеслось в голове у Мэл. В древности это был бой не на жизнь, а на смерть. Но сейчас всё превратилось в представление, где важнее не победа, а мастерство езды на грифоне, полёта, фехтования и акробатики.
Братья менялись грифонами, переворачиваясь в воздухе и скрещивая клинки. Атаковали, пролетая над соперником вниз головой. Уклонялись, взлетая из седла и, докрутив винты, приземляясь обратно. Вращались в идеальной диагонали, касаясь лишь кончиками мечей. Толпа забылась, что это спектакль, и охала на каждом столкновении. Мэл тоже, закусив губу, наблюдала за Омниа.
В схватке они поднимались вверх, выше и выше, описывая петлю за петлёй. Бойцы превратились в два пятнышка на голубом небе. Лязгнула сталь. Омниа упал плечами назад, летел головой вниз в свободном падении. Все затаили дыхание. Императрица кошкой вцепилась в руку мужа. Мэл не понимала, задумано ли это.
Ветер пронёсся по трибунам. Глаза Мэл заслезились. Сквозь слёзы она видела Омниа и сияние его крыльев. Публика слаженно хлопала в ладоши. Комок напряжения лопнул разнеживающим теплом.
Спустился принц. Омниа и Эдил глубоко дышали, но не показывали усталости ни в позе, ни в осанке. Толпа рукоплескала. Но сыновьи взгляды были устремлены только на отца. Император нехотя встал и показал большой палец вбок.
***
Утром того судьбоносного дня родители спозаранку пришли за главным подарком — триплетом.
Найдя на его месте письмо, они не могли поверить в то, что их дочь сбежала. В их голове она застыла на стадии любопытного, способного, но бестолкового ребёнка, который может сунуть руку в огонь, чтобы проверить, насколько он горячий. И они упустили тот момент, когда она обрела свою волю, свои желания и научилась мастерски их скрывать.
Родители объявили о пропаже, принимали соболезнования и ждали.
Получив письмо, где дочь писала, что всё у неё, видите ли, в порядке и без них, и их безрассудная Мэл задержится в бедуинской столице на целых четыре недели, они пришли в бешенство. Метались между желанием сорваться и под локти притащить её в Теос, или молча дождаться её возвращения и сокрушиться в нравоучении. Из большой любви и волнения, разумеется.
Но самое главное — они не знали, что сказать обществу. Принимать соболезнования — дело простое и понятное. А как объяснить всем настырным соседям, коллегам и знакомым, что их Мэл теперь — отдельный херувим, который делает свой выбор? Даже если этот выбор не устраивает ни их, ни общество — они не в силах на него повлиять.
— Что подумают о нас достойные херувимы, дорогая? — Я не знаю, дорогой. Давай просто ждать.
Они ждали. Пришло другое письмо, третье… У них начали спрашивать, когда устроят похороны. Пора было или хоронить её, а потом обрадоваться возвращению блудной дочери, или сообщить, что она жива, просто не поделилась своими планами. Они выбрали второе.
— Зачем же ваша дочь отправилась в путешествие? — Не знаем. Спросите у Мэл.
