Мэл сползла с его спины и так и осталась стоять, прижав руку к груди: к какому цветку подойти первой, когда их так много? И тут же накатывают воспоминания: за этим пришлось идти в самую чащу, за этим — забираться на дерево, этот растёт только у одного водопада. У Мэл защипало глаза, она шмыгнула носом.
— Ты лучший.
Мэл вспорхнула, смотрела на близнеца сверху-вниз. Она отражалась в зрачках напротив и знала, что он так же отражается у неё. Жажда, которую они с таким трудом усмирили, просыпалась вновь. Она заправила его локоны за уши. Невозможный. Мэл поцеловала Сеилема в лоб и спланировала в его руки. Мягкие губы коснулись её лба.
— Ты, наверно, много сил потратил на это, а я даже не привезла подарка, — виновато сказала херувимка.
— Ты — уже мой самый главный подарок. Пересаживать их было даже весело. Всё интереснее, чем торчать здесь без дела, — сказал он и произнёс нараспев: — Почувствовал себя тобой.
Мэл запрокинула голову, чтобы посмотреть Сеилему в лицо.
— В моих воспоминаниях что, один огород?
Кончики его губ приподнялись, еле сдерживаясь, чтобы не расплыться в широкой улыбке.
— Нет. Ещё немного Омниа.
— Какая скукотища.
Мэл просунула между их телами руки. Сеилем отстранился, ссутулился.
— Теос — чудесное место. — Он отвёл взгляд в сторону воды. — Вы цените искусство, поклоняетесь всему прекрасному. Что ты будешь делать, когда всё закончится?
Мэл уставилась ему в солнечное сплетение. Нет мыслей, голова пуста. Мэл всю сознательную жизнь желала лишь одного — попасть в Сиитлу. Да, перед ней возникали трудности. Да, всё оказалось не так просто и ничего не прояснилось от одной их встречи. Но сейчас Мэл поняла, что и это конечно. Загадка будет разгадана. Однажды она вернётся домой и там её будет ждать то, к чему она не готова — нормальная жизнь.
— Я-я не знаю. А ты?
В душе она хотела, чтобы Сеилем ответил так же: вдвоём не так стыдно быть не у дел — но он посмотрел ей в глаза прямо и ответил:
— Петь.
Мэл кивнула. «Ну да, конечно. Это то, что он делает лучше всего». И она осталась одна в своём позорном неведении.
— Слушай, а «лерре» — это первое имя Акке? — спросила Мэл нарочито громко и оживлённо.
Подошла к белой орхидее — такой же, как там, где они встретились — втянула её утончённый аромат.
— Лерре это русалка, которая принимает роды, — Сеилем опустился рядом. — Если роженица погибает — лерре растит малька. И ты можешь звать лие только «Акке».
Озеро перед водопадом. Букет цветов. Изящные пальцы скульптуры. «Наверно, воспоминания шалят» — Мэл проморгалась.
— Это что — черенки? — херувимка приподняла тряпицу, накрывавшую тарелку.
— Да, — Сеилем метнул взгляд вниз, — они с орхидей на крыше Дома.
Мэл показалось, что его лицо чуть порозовело. Ёнико отломил их. Херувимка рассмотрела кусочки стеблей: на одном срез был сделан неаккуратно, на другом — почка находилась слишком высоко, третий начал подгнивать.
— Ну, так ничего не получится, — заключила Мэл. — Один придётся выкинуть. Принеси-ка острый нож — покажу, как делать правильные срезы. И нам бы пригодился уголь. А может, попробовать прорастить их в воде? Что думаешь?
Когда дело касалось растений — Мэл было не остановить.
***
— Ничья! — крикнул Йонду, сидевший на лестнице.
— Эй, мы ещё не закончили, — Сеилем отбился от меча Омниа.
— А я уже всё себе отсидел, — бедуин поднялся, кряхтя и массируя колени, что долгое время были согнуты. — Сколько мне ждать, пока вы палками намахаетесь, молодежь?
Юноши ответили что-то невнятное и столкнулись снова.
— Пожалейте старика, у меня суставы ноют. Сто двадцать два года это вам не шутки.
Оба повернулись к бедуину и в недоумении опустили оружие.
— Стой, какие джинновы суставы, Йонду? — спросил Сеилем.
Но Йонду был уже далеко, наверняка довольно хихикая под нос, что они двое купились на уловку вечного. Сеилем пожал плечами и отставил трезубец. Растянулся на площадке над бассейном, к которой и вела лестница.
— Значит, ничья, — Омниа кинул меч к остальному оружию и выжал волосы.
Он лёг рядом с Сеилемом, раскинул руки. Грудь тяжело вздымалась, конечности потяжелели от тренировки. С обоих стекала вода. Омниа слушал шумное дыхание Сеилема и пребывал в опустошающем удовлетворении.
— На самом деле… — Сеилем осёкся.
— Что? — Омниа повернул к нему голову.
Сеилем посмотрел на него пронзительно зелёными глазами.
— На самом деле тогда я вызвал тебя на бой от скуки.
Ни у кого раньше Омниа не видел такого цвета радужки. То была не зелень молодой травы, а нечто глубокое, насыщенное и холодное.
— Почему ты скучал?
Сеилем перекатился на бок, мило подложив ладонь под щёку.
— Мне здесь всё надоело. Знаешь, каково прожить в Киетле всю жизнь? Я знаю о мире только по рассказам. Я слышал о горах, покрытых соснами, о собакольвах шиши и водных хэчи, о зиме… За всю жизнь я ни разу не видел снег. И никогда не увижу, если останусь здесь. Кем я буду в Сиитле?
Омниа опустил глаза, раздумывая над ответом. Самым лучшим певцом из дюжины русалок? Он достоин большего, гораздо большего. Сеилем прав — в Сиитле его ничего не ждёт. Такой талант не должен прозябать тут, вдали от цивилизации.
