Они думали: «сгинул герой» — но подобрала его великая черепаха. Плыл горец на её панцире сто дней и сто ночей. Утром сто первого дня он увидел землю, бросился в океан (а что ему оставалось) и плыл, пока не выбился из сил.
На берегу нашли его бездыханное тело русалки, и стали думать, что с ним делать. «Давайте утащим его на дно» — говорили одни, «давайте съедим его» — говорили другие. И только одна русалка заступилась: «Вы что, ослепли, сестрицы? Он же почти как мы». Её звали… Аамо. Русалки спорили с Аамо, но недолго: в море полно другой рыбы.
Аамо понравился горец и она выходила его. Но когда он открыл глаза, то испугался русалки: кожа у неё была скрипучая, как у дельфина, и перламутровая, волосы розовые, на шее жабры, зубы острые, а вместо ног — рыбий хвост. Вскочил горец и побежал куда глаза глядели.
День и ночь плакала на берегу Аамо. На её плач поднялась из морских глубин злая русалка — сирена. «Почему ты грустишь, милая?» — спросила сирена. «Я спасла человека, а он боится меня» — ответила Аамо. «Я помогу тебе» — сказала сирена, но она не была бы сиреной, если бы сделала это просто так: «За это через сезон я заберу твоего человека». Аамо согласилась, и сирена рассказала секрет, который поведала ей сама Демиург.
Горец добежал до берега и сам пошёл искать Аамо. А когда нашёл — вместо хвоста у неё были ноги. Они всё ещё говорили на разных языках, но теперь вместе могли уходить в лес, обустраивать на земле жилище, готовить еду. Они жили вместе день за днём и не заметили, как полюбили друг друга.
Наступил сезон дождей. Аамо не хотела расставаться с человеком, но должна была сдержать слово перед сиреной. Снова поднялась она из морских глубин, и затянула свою колдовскую песню. И так пела, и сяк, а человек не шёл к ней. И соловьём заливалась, и выла белугой, а горец стоял на берегу с Аамо. Когда сирена поняла, что человек полюбил Аамо и песни на него больше не действуют, то страшно разозлилась…
— Разнесла полпобережья, — уточнил Йонду.
— … и уплыла на дно.
— А что случилось дальше? — спросила Мэл.
— Дальше… — глаза Ёнико забегали.
Он облизнул губы, трепал в пальцах уголок накидки. Все ждали продолжения.
— Стали они жить-поживать добра наживать, сами не знаете, что ли? — сказал Йонду и встал. — Теперь марш умываться, по кроватям и баиньки!
— Спокойной ночи, — сказали близнецовые пламена в унисон.
У них это часто случалось в последнее время. Мэл убрала голову с плеча Сеилема. Он сидел, обняв подтянутые к себе ноги и положив подбородок на колени. Его глаза смотрели в никуда. Мэл знала, что он знал, чем всё закончилось.
***
Мэл растянулась на берегу моря, зарываясь пальцами в тёплый белый песок. Длинные волны убаюкивающе шумели. От яркого солнца защищала тростниковая шляпа Сеилема. Он сам стоял по плечи в воде, не выпуская из рук специальную доску, и пытался научить Лиен ловить волны. Зачем? Очередное задание Ёнико.
Поодаль русалки столпились у сетки для рыбы и всем скопом кричали что-то одной из подруг. Та выглядела очень растерянно, прижав сине-белые руки к груди и шевеля небольшими рожками на лбу. Раньше Мэл не видела подобных.
Акке, как и херувимка, наблюдала за вознёй русалок.
— Я помню их всех мальками, — сказала лие.
Мэл нравился её киетлийский акцент: гласные будто опускались вниз по горлу, а слова оглушались.
— О, — удивилась Мэл, — и вон ту тоже? — она кивнула на странную русалку.
— Да. — Акке остановила на ней взгляд. — Лие не помнила своего имени, когда её выбросило с глубины. Но я помнила.
Мэл повернулась к лерре, влажные пряди ударили по плечам.
— Это сирена? — с опаской спросила она.
— Почти, — ответила лерре. — Лие провела в холодных водах много времени.
«Сколько же нужно лет, чтобы забыть собственное имя?» — подумала Мэл, и отшатнулась от Акке, — «А лие помнила её мальком».
— Как долго? — спросила Мэл, опустив глаза, чтобы не выдать своё любопытство.
— Не знаю, — Акке почесала затылок, и бусины на её косичках забренчали, стукаясь друг о друга. — Лет пятьсот.
Мэл закашлялась на вдохе, хватаясь за горло. Пять веков! Лерре постучала ей по спине.
— Вы, наверно, и Демиурга застали?
Акке посмотрела на херувимку желтыми глазами с поволокой. Мэл подумалось вдруг, что лие знает гораздо, гораздо больше, чем рассказывает. Что Акке может поведать, как рушились цивилизации и поднимались горы, как Великий Дракон заточил свой огонь под землю и пролетал над головой лие.
— Застала.
Мэл моргнула, рассеивая наваждение.
— Все сирены такие, как в истории Ёнико?
— Хуже. — Акке смотрела на большую воду. — Та ещё помнила речь. Другие больше похожи на глубоководных рыб, что умеют петь.
Русалки вдалеке крикнули, бросаясь врассыпную от товарки, когда та спрятала лицо под воду. Акке вскочила с песка, но зря: они скоро подплыли обратно, вытягивая на поверхность сеть, полную рыбы. Неподвижной.
***
— Могу я пропустить одно воспоминание? — спросил Сеилем.
Хеяра подняла на него взгляд от калимбы, часто моргая, чтобы держать себя в руках. Близнецы проспали сегодня, и до полного восхода солнца у них оставалось не так уж много времени.
— «Нельзя» — выдавила она.
