Печь полыхала во всю мощь, источая не свет даже, а видимый жар — сгустившийся красный воздух. Марфа — старая Марфа — кружилась посреди кухоньки в неуклюжем танце, темная юбка вспухла пузырем. Она то и дело, тяжело пошатнувшись и взмахнув руками, сбрасывала на пол что-нибудь из утвари. Тарелки, горшочки, кадушки, ножи и ложки стремительно неслись вниз и беззвучно бились об пол, а Марфа, не прекращая танца, провожала каждое паденье страшной бранью. Вова и не знал, что так можно ругаться.
— В три п*зды животворящим крестом да за х*р ты взнузданный, стобл*дище бесстыдное, — выпевал, надрываясь, старушечий голосок, провожая на пол закоптелый чугунок, и дрожал, струился вокруг красный воздух. Больше всего это походило на какой-то безумный обряд. Вова, прикованный страшным и нелепым зрелищем, не мог оторвать глаз. И вот старуха, молитвенно воздев к потолку коричневые косточки рук, обернулась вокруг своей оси. Их взгляды встретились, и Вова готов уже был бежать прочь от ее круглых черных стекляшек, как Марфа схватилась за сердце и с костяным перестуком — тук-тук-тук — обвалилась на пол.
Может быть, у нее случился сердечный приступ. Может быть, она умирает. Может быть, уже умерла. Но я не войду туда. Потому что может быть — это просто ловушка.
И Вова не только не вошел, но и мимо двери на кухню шел на цыпочках, и проклинал себя, когда скрипнула под ним половица — все будто в кошмарном сне. И только уже поднявшись к себе, запершись на ключ и завернувшись от всех бед в цветастое тряпичное одеяло, позволил себе ироническую мысль: «Вот тебе и хозяин-боярин. Вот тебе и дворянин-помещик в своем собственном доме».
Он сегодня много пил и мало ел и видел много нового и много страшного. И вскоре он заснул и прошедший день — уродливо раздутый, перекомпанованный и перемешанный с худшими воспоминаниями детства — вернулся к нему во сне.
А проснулся он от заполнившего комнату солнечного света, и от этого у него было хорошее настроение, и он не сразу мог понять, где он и когда. Желтое, пушистое весеннее солнце глядело прямо в тонкое прозрачное стекло, и комната казалась совсем заброшенной — в пыли пола отпечатки подошв, изжелтевшие пергаментные обои, рассохшаяся дощатая дверь.
Вова откинул одеяло, потянулся и капризным, барским баритоном крикнул, дурачась: «Марфа-а! Завтракать!»
Ему вспомнился было вчерашний вечер (и обрывок ночного кошмара, в котором Марфа исполняла роль Бабы-Яги), но он легко отогнал эти образы. Дворянин я в конце концов или нет?
Никто не отозвался на его призыв и только солнышко робко, сквозь стекло, пригревало кожу.
Вова вылез из постели и выглянул в окно. Сквозь ручьем льющуюся капель видно было ясное небо, мокрые голые деревья, освобожденно вздыхающую землю с сухой прошлогодней травой и лишь кое-где рыхлые, сверкающие на солнце кучи снега. И так все это было хорошо и красиво, что он даже не удивился и не подумал, что вот, вчера была зима.
Дверь на лестницу оказалась заперта. Повертев туда-сюда позеленевшую ручку громоздко-изящной формы и без успеха покричав минут пять, рассерженный и голодный Вова уже безо всяких экивоков выбил дверь ногами. На лестнице царила глухая подвальная тишина, в ссохшейся черной грязи уныло желтел одинокий окурок.
Несколько удивленный, но все еще больше сердитый и думающий больше о завтраке, чем о непонятных переменах, Вова осторожно спустился вниз.
Дверь в коридор тоже не открывалась. Тут уж Вова не стал тратить время на церемонии и, подстегиваемый переходящим уже в страх беспокойством, замолотил в дверь ногами. Не тут-то было! Дверь сносила все удары с насмешливым равнодушием — крепкая, не пружинящая даже поверхность как-то сразу давала понять, что долби-не долби, а так все и будет: дверь цела, а ты внутри.
Вова поднялся к себе, уселся на кровать и попытался обдумать сложившееся положение. «Что все это может значить? Привезли, заперли и… Бросили?» — что-то подсказывало ему, что весь флигель сейчас пуст, необитаем, — «Непонятно, зачем. Правда, откуда мне знать, что для Нечаева логично и естественно? Но не это сейчас важно, дело в другом.»
Тут взгляд его упал на окно. Весна! Это не потепление, это настоящая уже весна! Радость и нечто вроде надежды еще несмело, украдкой, подкрались к его сердцу, как первые приливные волны, тонким накатом покрывающие сухую толщу песка.
«И окурок!» — осенило Вову, — «На лестнице лежит самый настоящий, вполне современный окурок, с поролоновым — или губчатым, или каким-то еще — фильтром в оранжевой бумаге». Конечно, это ничего еще не доказывало. Быть может, в мелочах прошлое и настоящее здесь смешиваются, просачиваются друг в друга. Но все же… Да, очень могло быть, что он дома.
Вова вышел на лестницу, с неземной радостью вытащил из грязи окурок и окончательно обнадежился, прочитав знакомую надпись — «Петр І».
