Вова постоял чуть, глядя на него изумленно, затем сказал злобно: «Идиот» и вышел вон.
— Терентий! — закричал он, припомнив имя узнанного им, кажется, мужичка, — Терентий, давай за мной, — и начал продираться сквозь толпу к свободному месту, на заснеженную дорогу. А когда наконец протиснулся меж тесно сдвинувшихся тулупов, зипунов и дубленок, в которых, казалось, и людей-то не было, за спиной его уж стоял рыжий Терентий.
— Прыжов, знаешь, где живет? — спросил, отдуваясь, Вова.
— Иван Гаврилыч? — тонким глупым голосом уточнил Терентий, — знаю, ваше благородие.
— Показывай. Погоди, лошади есть у тебя?
— Я заплачу, — добавил Вова, заметив колебания Терентия.
В центр города, к единственному на весь Крайск доходному дому, где квартировал Прыжов, подъехали лихо, взметая поземку, и, кажется, на весь мир звеня колокольцами. Трехэтажный каменный дом с черными, как колодезная вода, стеклами маленьких окон, в которых кое-где помаргивали желтые язычки свечей, низко навалившейся, будто бык на телку, крышей и еле заметным, призрачным дымком из огромной красной печной трубы. У подъезда лежала какая-то темная тряпичная куча, в которой угадывались линии человеческого тела. С часто застучавшим сердцем Вова развернул кучу — это оказался всего лишь уснувший пьяница. В черной бороде запутались вываренные листки капусты, толстые губы разбиты и сочатся белесым гноем. Вова отвернулся, не сдержав брезгливости, отряхнул руки.
— Где он снимает?
— Прыжов? На первом этаже, в конце коридора, — отвечал, не слезая с облучка, Терентий.
Вова открыл дверь: тесный темный подъезд освещался крохотной плошкой, пахло плохой пищей и водкой, на ветхих досках пола лежал кургузый грязный половичок. Единственным украшением голых стен служила темная гравюра с портретом Николая Первого. Устремлялся в черноту узкий и низкий, будто не под обычных людей, а для горбунов и карликов, коридор. И вела еще куда-то наверх хлипкая лестница. На нижней ступеньке, поближе к слабому свету, сидела девочка лет пяти, худенькая, заморенная, с растрепанными мягкими волосами. Такая крохотная, и в таком сереньком, замызганном платьи, что Вова не сразу и заметил ее в темноте, и вздрогнул от неожиданности, когда она шепотом спросила: А папка что? Спит там?
Вова не сразу и понял, что за папка, так не вязался страшный пьяница на пороге и эта девчушка.
— Спит, — ответил наконец он, глядя на девочку.
— Ты втащи его сюда, а то он замерзнет. Я не могу сама, — сказала девочка и, вспомнив, вежливо добавила, — пожалуйста.
— Да, конечно, — ответил Вова и вышел на улицу. Полумертвый от пьянства бородач был неестественно тяжел и Вова еле управился с ним, втаскивая в придерживаемую девочкой дверь. Ветер трепал подол оборванного коротенького платьица. Терентий не помогал и даже с коляски не слез.
— Все, — сказал, разгибаясь, Вова, — ты извини, мне бежать надо.
Девочка кивнула, глаза у нее будто бы чуть светились в темноте.
И Вова ушел. В коридоре было темно и тихо, только слышались позади тихие причитания малышки: «Тятька, вставай! Тятя, вставай, пошли домой! Пошли домой, тятя!»
Стена ткнулась в протянутые в темноту руки — конец. Чиркнула спичка и метнулись от слабого света полчища черных тараканов. Вова с омерзением подумал, как шел — по ним и с ними — в темноте. Три двери выходили в этот грязный тупичок и все три были заперты. Не было Прыжова дома и вот почему.
Орлин сам вышел на него. На одном из журфиксов у градоначальника, куда Прыжов ходил за двумя вещами: дармовой выпивкой и свежей порцией ненависти к властям, юноша познакомился с ним и начал туманно намекать на его, Прыжова, знакомства с некими «людьми решительными». Пьяный Прыжов ничего не понял и с радостью свел Орлина-младшего с Нечаевым. Как выяснилось из их первой беседы, Орлин, наслышанный о кабацких знакомствах Прыжова, искал попросту уголовников. У него были большие долги — и ожидалось большое наследство. Нечаев возникшее недоразумение разрешил, но расхолаживать молодого наследника не стал.
«Должным образом обставленное политическое убийство, — сказал он, — послужит нам обоим». Платы никакой от Орлина не требовалось, а требовалась помощь.
Отказать Нечаеву Орлин уже не смел, да и соблазнительно было.
