Судя по всему, это был его кабинет. Пол был застлан неестественно пышной медвежьей шкурой, на черном кожаном диванчике валялось седло, испачканный чем-то хлыст и гарда от кавалерийской сабли, у крошечного занавешенного окошка стояла изрезанная ножом конторка — на ней лежала исписанная нотная тетрадь и медная пепельница. Стоял здесь и книжный шкаф, заполоненный (весь, кроме верхней полки) сочинениями романтиков — Гете, Шиллер, Жуковский, Байрон, Гейне, Пушкин; верхняя же полка посверкивала плотным рядом винных бутылей.
— Усаживайтесь, — указал на продавленные, вытертые кресла, стоявшие напротив диванчика, Орлин, — вина, шампанского?
— Шампанского.
Орлин ловко откупорил бутылку, разлил искрящийся напиток в грубые деревянные кружки.
— Расскажите мне последние светские новости, — сказал Вова, пригубив напиток.
— Нет здесь никаких светских новостей, — отвечал Орлин, выпил залпом всю кружку и налил себе еще, — потому что и света никакого нет. Ну, по четвергам собираются у отца чиновники, кто поинтереснее… Да и они приходят только ради стола. О балах я уж и не говорю. Во всем «городе», — он произнес последнее слово с жесточайшей иронией, — только пиво да самогон, вина только у нас есть, отцу привозят…
Он, будто вспомнив о дефицитности напитка, вторую кружку пил мелкими глоточками, звучно прихлебывая.
— Скажите, как вы связаны с Нечаевым?
— Никак, — орлин пожал плечами, — это вы, судя по всему, с ним связаны.
— О чем же вы с ним разговаривали? Тогда, в трактире?
— Не ваше дело. Скажите лучше… — он задумался, застучал ногтем по конторке, — что вам известно об этих убийствах? Будто бы девок баре губят, — он искусственно засмеялся и поперхнулся шампанским. Откашлялся мучительно, весь красный, испуганный, поднял сочащиеся слезами глаза на Вову, — уфф… Что за баре? Зачем гу…?
— Вы, я смотрю, боитесь смерти, — перебил его Вова, — очень даже.
Орлин раздраженно пожал плечами, вытер носовым платком слезы, — а вы? Нет, что ли?
— В принципе, да, — согласился Вова, — но не так. А вы ее будто со дня на день ждете.
Орлин молчал.
— Проводите меня, — Вова поднялся с кресел, — я сам не найду дороги.
Владимир, уж не изображая гостеприимства, встал вслед за ним.
Всю дорогу — в дрожащем овале желтого света, окруженные колышущимся полумраком — шли молча. Уже на пороге, натянув кое-как пальто и нахлобучив шапку, Вова обернулся и сказал, — вы спрашивали, что мне известно об убийствах? Мне известен способ убийства. Рассказать?
— Уже наслышан, — просто отвечал Орлин, чуть отступая в темный холл, — скажите, вы хорошо знаете Прыжова?
— Знаком.
— Где бы он сейчас мог быть?
— Не знаю, — Вова пожал плечами, — в кабаке.
— Понятно, — Орлин улыбнулся, — ну, до свидания.
— Прощайте.
Улицы были светлы от снега и частых фонарей и совершенно пусты. Над головой простиралось черное зимнее небо, сверкающее далекими лучистыми звездами. Только протоптанные в снегу дорожки и цепочки следов развеивали странное впечатление, что город давно уж пуст и брошен, и ни в одном доме, ни в одной квартире, ни за одной дверью и ни за одним окном нет ни души.
Подняв воротник и сунув руки в карманы, Вова пошел домой.
Продрог он по пути страшно, да к тому ж и перепугался — глянув случайно в переулок, он увидел, как трое усатых офицеров избивают тростями женщину. У нее были длинные серые волосы и простые серые одежды. Она не сопротивлялась явно, но все пыталась встать и снова падала под градом ударов. Сцена была совершенно безмолвна — ни жертва, ни мучители не издавали ни звука, и ударов слышно не было, а только взметалась поземка от сильных, быстрых движений. Эта-то тишина больше всего и напугала Вову, а потому он отвернулся и быстро прошел мимо, представляя, как догонит его сейчас эта усатая троица и тоже будет избивать на светлом, широком проспекте, под высоким черным небом.
Домой он вернулся холодный и пустой, будто распотрошенный труп в мертвецкой, а надо ведь было еще успеть отогреться и дело сделать. Самовар был еще горячий, светил в темноте медным жаром. Вова разделся, разложив твердые от мороза одежды у печи, накинул халат и в одеяло завернулся, проглотил пирог, запил горячим чаем и, не забыв бутыль самогона, побежал наверх.
Он плеснул на оледеневшее стекло мутной жидкости и быстро поднес свечу. Стекло все осветилось синими и белыми огоньками, пламя разлилось по матовой поверхности и тут же исчезло. Лед, кажется, подтаял. Вова повторил операцию, протер окно рукавом. Видимость теперь была удовлетворительная.
Он устроился на подоконнике, набил трубку и приложился к бутыли. И пяти минут не прошло, как вдали показалась черная фигурка, быстро двигавшаяся от центра к мосту. Вова пригляделся — лица, конечно, нельзя было разобрать, но цилиндр (впервые им здесь, кстати, виденный), богатый бобровый воротник узкого пальто и тросточка говорили сами за себя. Это мог быть только Орлин.
