Вова последовал за слугой, на прощанье чуть кивнув юноше — тот сделал вид, что не заметил. Они проследовали анфиладой сумрачных холодных комнат с зачехленной мебелью и остановились перед потемневшей деревянной дверью.
Слуга сделал шаг в сторону и остановился, а увидев, что и Вова остановился вслед за ним, громким укоризненным шепотом пояснил, — проходите-с. Барин ждет.
Градоначальник оказался худым, иссохшим стариком с серыми бакенбардами по сторонам костистого лица и черными маленькими глазками. Он и дома у себя сидел в мундире и при орденах, и на вошедшего Вову взглянул с начальственной строгостью.
— Здравствуйте, садитесь, пожалуйста.
Вова, по тюремной привычке чуть было не брякнул в ответ — уже, мол, сел — и, кивнув, опустился на неудобный деревянный стул.
— Здравствуйте. Я — Евгений Ольницкий, — начал было он, но старик перебил его.
— Здравствуйте, здравствуйте… Я уж слышал от сына, что вы вернулись. Что же так долго не заходили? Мы с вами незнакомы, да ведь познакомиться дело нехитрое. Мы и с батенькой вашим хорошими друзьями были, царствие ему небесное.
— Да-да, — смущенно ответил Вова и поспешил сменить тему, — простите, но я к вам в первую очередь по делу.
Старик поскучнел, заблестевшие было жучиные глазки опять потухли.
— Да, конечно, — устало сказал он и вдруг громко испортил воздух. Вова от неожиданности даже на стуле подпрыгнул, а от понятного смущения не знал, куда девать глаза.
— В городе у Вас, Сергей Владиславович, — заторопился он, надеясь, что имя-отчество не переврал, — действует один кружок, нигилистов. Я всего вам сказать не могу, даже имен назвать не могу…
Старик молча слушал, костистое лицо восковым тусклым бликом отражало свет лампы.
— Да и не знаю толком. Но только в Пасху они хотят город поджечь. Это я уж точно знаю и затем и пришел, чтоб Вас предупредить.
Градоначальник поднял на него мертвый пустой взгляд и вдруг улыбнулся беззубым ртом, — знаете ли, Евгений Ва-силь-е-вич, чтобы мне по долгу и чести следовало делать после этого вашего рассказа?
Вова молчал, старик без всякого выражения глядел на него и снова вдруг испортил воздух. Громкий звук будто пробудил его — градоначальник вздрогнул и продолжил, — не знаете? Следовало бы мне вызвать сейчас слуг и препроводить вас в околоток. Там бы вас следовало арестовать и доп-ро-сить. Да, допросить, — он наставительно поднял неестественно длинный указательный палец, — а уж в зависимости от результатов допроса — верней, от того, как скоро и после каких наших усилий эти результаты бы появились — мы бы вас или повесили или сослали бы куда-нибудь к а-ле-у-там. Да, алеутам, — сладким голосом повторил генерал-губернатор и причмокнул.
Вова молча смотрел на страшного старика, и усталость, тоска и холод тяжелой волной накрывали его сердце.
— Но ничего этого не нужно, — ласково сказал старик и щека его — а вместе с ней и серый клочок бакенбарда — нервически дернулась, — в кружке этом у меня свой человечек есть. И вас он что-то там не заприметил, — градоначальник нахмурился, прищелкнул пальцами, — или не донес, да…
Он еще пощелкал пальцами, потом звучно захрустел ими, дергая поочередно сначала каждый на левой руке, затем на правой. Про Вову он, кажется, забыл, потому что, когда вновь поднял взгляд и увидел его, то удивился и даже испугался будто, но тут же с собой справился и доброжелательно сказал, — идите-идите, молодой человек… Спасибо за сочувствие нашему делу.
«Какому еще делу?» — подумал, поднимаясь, Вова.
За дверью он столкнулся с бледным юношей.
— Вы подслушивали! — злобно закричал изнервничавшийся Вова.
— Как вы доносили, — парировал губернаторский сын и вдруг засмеялся, — пойдемте, выпьем по этому поводу. Теперь, думаю, мы достаточно близки, чтобы выпить на брудершафт, — и снова захохотал тонким голосом.
После разговора со стариком выпить Вове хотелось страшно, да и любопытно было бы поболтать немного с Орлиным-сыном: одна случайная догадка, связанная с Байроном и зеленой винной бутылкой требовала разрешения. А потому, хоть и хотелось ему послать губернаторского сына к черту и отправиться домой или в кабак, он покорно поплелся за ним, сказав только: Зря вы думаете, что общая подлость объединяет. Как раз наоборот.
Орлин-младший быстро взглянул на него, но промолчал.
Они прошли холодной серой анфиладой, вернулись в давешнюю гостиную, где догорала уж, помаргивая, лампа, вышли в темный холл и поднялись по скрипучей, застланной красно-черным ковром лестнице на второй этаж. Здесь долго шли еще узким коридором, в конце которого таинственно мерцало зеркало, пока не остановились у неразличимой в полумраке дверки и Владимир не заскрипел ключом.
Орлин прошел первым, зажег свечи в подсвечниках — треглавом на столе и двуглавом на книжном шкафу.
