– Поверьте мне, капитан, если вы сейчас привезете ее сюда, вы ничего от нее не добьетесь.
Казалось, психолог ничуть не впечатлена такой недвусмысленной демонстрацией власти со стороны собеседника. С самого начала беседы она говорила неизменно спокойным тоном, порой делая паузы, хотя Фабрегас явно провоцировал ее на эмоциональный ответ.
– Если бы директор школы нас не перебил, я уверена, она бы заговорила. Ее угнетало что-то, это было заметно. Этой женщине явно есть что нам рассказать, здесь я с вами согласна, но если вы будете на нее давить, она ничего не скажет. Все, о чем я вас прошу, – дайте мне еще пару дней.
– Вы и правда думаете, что я позволю вам поговорить с ней наедине сегодня вечером?
– Простите, капитан, но я сомневаюсь, что она скажет хоть что-то в вашем присутствии.
– Кажется, вы не понимаете всю сложность ситуации. Мадемуазель Готье – отныне наш единственный шанс.
Виктор Лессаж просмотрел запись допроса Рафаэля Дюпена. Оба жандарма, присутствовавшие при этом, хранили молчание, опасаясь, что любое слово может тем или иным образом повлиять на отца близнецов, но последний был категоричен: человек на видео не его сын. Конечно, некоторые детали вызвали у него сомнение, помешавшее сразу вынести вердикт: манера Дюпена касаться указательным пальцем ямочки на щеке или приподнимать только одну бровь, когда что-то вызывало у него удивление, была точно такой же, как у Рафаэля Лессажа; однако на этом сходство заканчивалось. Жан продолжал настаивать, что за тридцать лет Рафаэль мог сильно измениться, но Виктор отвергал все его доводы и наконец вспылил, заявив, что уверен в своей правоте, хотя это его совсем не радует.
Второй плохой новостью было то, что две равно уважаемые семьи – родители Зелии и Габриэля – встретились и решили общими усилиями ускорить ход расследования. Прокурор Республики всячески старался задерживать новостные сообщения о пропаже детей, чтобы избежать паники среди населения, но у родителей было свое мнение на этот счет. Два часа назад они подняли тревогу в социальных сетях, и теперь фотографии детей были растиражированы в сотнях и тысячах блогов. Еще до конца дня вся Франция узнала о случившемся, и, как всегда бывает в подобных случаях, начался мощный наплыв фальшивых свидетелей, самозваных медиумов и экстрасенсов, а также обычных мошенников, которые обещали сообщить «очень важную информацию за соответствующее вознаграждение»… Нагрузка на органы следствия возросла многократно – требовалось проверить каждое свидетельство, каким бы нелепым или экстравагантным оно ни казалось на первый взгляд. Фабрегас уже попросил о подкреплении, хотя и опасался, что дело могут забрать в вышестоящую инстанцию. Все крупные медиа отправили в Пиолан своих корреспондентов, и теперь на каждом углу можно было наткнуться на человека с камерой. Напряжение, сгустившееся в воздухе, ощущалось почти физически. Фабрегас понимал, что с этого момента никто не даст за его шкуру и ломаного гроша (впрочем, сейчас он и сам оценивал ее немногим выше).
С учетом всех этих факторов допрос учительницы становился первоочередной необходимостью. Как ни старалась доктор Флоран убедить Фабрегаса повременить, он оставался непреклонен: если эта женщина скрывает важную информацию, ему не составит труда отдать приказ о ее задержании.
– В качестве подозреваемой? – ахнула доктор Флоран.
– В качестве свидетеля, препятствующего расследованию!
Психолог, однако, не отступала. Твердо убежденная в том, что поспешность в данном случае будет серьезной ошибкой, она просила Фабрегаса об отсрочке хотя бы на день. В конце концов он уступил, разрешив ей встретиться с мадемуазель Готье сегодня вечером, но поставил условие: он тоже будет присутствовать на встрече.
– Я умею быть незаметным, – заверил он, слегка улыбнувшись.
– Мне трудно в это поверить, но, кажется, у меня нет выбора.
– Вот именно!
Следующие два часа они посвятили анализу письма, адресованного учительнице. Фабрегас снял с него копию, прежде чем отправить оригинал экспертам для срочного изучения, и мысленно поздравил себя с тем, что заручился поддержкой детского психолога – сам он перечитал письмо много раз, но смысл этих нескольких строк от него по-прежнему ускользал.
Доктор Флоран аккуратно переписала каждое слово на белую настенную доску, строчку за строчкой, не пропустив ни одного знака препинания. По ее мнению, безупречный стиль и полное отсутствие ошибок говорили о том, что письмо написано взрослым человеком, который долго его обдумывал, поэтому важна любая деталь.
Фабрегас перечитал письмо в восьмой раз, словно надеясь, что дистанция в два метра поможет ему хоть что-то прояснить.