– Ах да, заходила мамаша Бозон, принесла печеную картошку с брокколи! Есть это совершенно невозможно, но у меня не хватило духу ей об этом сказать. В тот вечер она задержалась дольше обычного – пока не сообщила все местные сплетни. Ушла примерно в шесть или семь часов… Ну что, устраивает тебя такой ответ?
– Вполне устраивает, – ответил Фабрегас с непритворным облегчением.
– Стало быть, разговор окончен? – спросил Виктор, вставая. – Не знаю, как вы, ребята, а я уже не в том возрасте, чтобы засиживаться за полночь. Забирайте эту хреновину, изучайте ее в своих лабораториях, а мне пора спать. Жан, захлопни дверь, когда будешь уходить.
С этими словами он вышел из комнаты, даже не обернувшись. Фабрегас остался наедине с бывшим начальником. По лицу последнего было заметно, что он ждет объяснений.
– Извини, Жан, – вздохнул Фабрегас, – но я должен был его об этом спросить.
– Ты начинаешь терять почву под ногами, Жюльен. А знаешь, откуда мне это известно? Я сам через это прошел. Если ты будешь подозревать всех и каждого, ты в конце концов упрешься в глухую стену, уж поверь мне.
– Почему тогда у меня абсолютно четкое убеждение, что эта штука имеет отношение к убийству Арно Белли?
– Потому что ты становишься одержим близнецами. Теперь они повсюду преследуют тебя, как меня когда-то. Но ты должен помнить, Жюльен: призраков не существует.
Фабрегас прибыл в жандармский участок в пять часов утра. После вчерашнего визита к Виктору Лессажу он никак не мог собраться с мыслями, и, вопреки поговорке, ночь не стала хорошим советчиком. Заснуть так и не удалось, поэтому капитан решил спокойно поразмышлять у себя в кабинете, пока новый рабочий день с его насущными заботами не вступил в свои права.
Проблема заключалась в том, чтобы на время отрешиться от деталей расследования и посмотреть на него в целом, как бы со стороны. Но капитан понимал, что сейчас не в состоянии это сделать, как понимал и то, что его вовлеченность носит скорее эмоциональный, чем профессиональный характер. Еще одним признанием, сделанным самому себе, было то, что близнецы полностью захватили его внимание, оттеснив Зелию и Габриэля на второй план. Главная его теория, пусть даже весьма уязвимая как со служебной, так и с обывательской точки зрения, состояла в том, что оба дела тесно связаны, и, несмотря ни на что, его убежденность в этом только росла. Если он хочет найти двух недавно пропавших детей, он должен понять, что произошло тридцать лет назад. А для этого прежде всего – забыть, что его бывший начальник, который пытался распутать «Дело близнецов», потерпел неудачу. Фабрегас отнюдь не считал себя умнее Жана Вемеза, но знал, что имеет важное преимущество перед ним – время. Не те две недели, что он расследует похищения детей, а тридцать лет, которые прошли с момента исчезновения близнецов Лессаж. За тридцать лет многое изменилось, и это касалось не только новых методов расследования и экспертных технологий. Действующие лица драмы также не остались прежними. Если Рафаэль Лессаж все еще жив – а теперь Фабрегас был в этом убежден, – то ему сорок с лишним лет, и скрываться он научился гораздо лучше, чем в то время, когда был подростком. Похититель близнецов тоже стал старше на три десятка лет, и его ум сейчас мог находиться в еще более помраченном состоянии, чем прежде. Весьма вероятно, что он совершил где-то ошибку, оставил след, который, будучи обнаруженным, приведет к нему. Есть, наконец, этот Кристоф, о котором говорил Виктор. Ровесник близнецов. Интересно, что он может рассказать?..
Было еще слишком рано, чтобы звонить доктору Флоран. Фабрегас решил пока ограничиться тем, чтобы собрать всю доступную на данный момент информацию об этом друге детства и заодно проверить, подтверждаются ли хоть какие-то гипотезы на его счет – из тех, что нагромоздили вчера они с Жаном под воздействием алкогольных паров.
Кристоф Мужен. Сорок лет, холост, агент по продаже недвижимости, последние несколько лет проживает в Боллене[29]. Вот и вся информация, которую сообщил Виктор о бывшем школьном приятеле своих детей. Фабрегас планировал узнать о нем больше за сегодняшний день, а завтра отправиться к нему с визитом.
Свое имя Кристоф получил, надо полагать, в честь святого Христофора, в буквальном переводе с греческого оно означало – «несущий Христа»[30]. Так-так… Сначала архангелы, теперь святые… Но Фабрегас тут же одернул себя: не стоит полагаться на предвзятые суждения. Если искать повсюду совпадения, рано или поздно найдешь их и на пустом месте. В конце концов, Кристоф – весьма распространенное во Франции имя, и придавать ему большое значение означает понапрасну зацикливаться на мелочах.