– Ну, тогда придешь ко мне, когда не будешь таким чистым, – неожиданно нажал кнопку капитан, вызывая конвой. – Я с младенцами не связываюсь.
– Не, а чего? – пошел на попятную Шкет, который понимал, что сейчас его начнут бить, готовя к следующему визиту в этот кабинет. – Я готов говорить.
– Подождите, – бросил офицер зашедшему конвоиру.
Он внес в протокол допроса данные арестованного, а затем включил настольную лампу и направил свет ему в лицо.
– Что вы можете рассказать о краже продовольствия с Бадаевских складов? Какое участие вы в ней принимали? Кто еще участвовал в краже продовольствия? Какая роль в хищениях принадлежала начальнику складов Соскову Афанасию Игнатьевичу?
Шкет попытался пробиться взглядом через плотный световой занавес, чтобы увидеть лицо допрашивающего милиционера, но не смог.
– Я не понимаю, о чем вы.
Свет погас, в кабинет вошел мрачный конвоир.
– Подготовьте задержанного к допросу, – распорядился Солудев.
Шкета схватили под руки, протащили по коридорам до лестницы, а затем, спустив на несколько этажей вниз, втолкнули в камеру и лязгнули засовом.
«Ну и ладно, не так уж все и плохо», – подумалось Шкету. – Цыган, рассказывали, никого не сдал, хоть его трое суток лупцевали, а меня еще никто не бил как следует. Может, и я сдюжу».
И тут снова раздался лязг засова. Один за другим в камеру зашли трое мужчин в грязных солдатских гимнастерках с засученными рукавами.
Прождавши подельника до десяти часов вечера, Ванька Зарецкий почувствовал неладное и отправился на переговорный пункт, чтобы позвонить к нему на квартиру.
– А кто вы? – прозвучал в трубке неприветливый мужской голос.
– Это из районной библиотеки, – соврал Цыган.
– Из библиотеки? – удивился мужчина, но пошел звать соседей.
– Мама больна, не может подойти к телефону, – сообщил вскоре детский голос.
– А Артем дома? – спросил Зарецкий.
– Темку милиция забрала, – девочка заплакала, а затем понеслись гудки.
– Мужчина, вы закончили разговор? – видя, что Ванька перестал говорить, но не кладет телефонную трубку, вывела его из оцепенения телефонистка.
Зарецкому стало не по себе. Он никогда не был вором-одиночкой, но сейчас впервые почувствовал себя таковым. Оставшееся малочисленное воровское сообщество Ленинграда давно знало о конфликте между ним и Дедом, и сойтись с кем-нибудь для грабежей и краж для него, отколовшегося от авторитета, было невозможно. Шкет на допросе с пристрастием указал на их избу. Поскольку они не успели уничтожить Нецецкого с его прихвостнем, то и с той стороны в любой момент могли прийти с заточенным «гостинцем» по его душу. Цыган растерялся. Нет, не страх вверг его в такое состояние, а отсутствие четкого плана действий на ближайшее время.
Вернувшись в избу, он лег на кровать и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.
Потом вспомнил об Анастасии, и ему стало стыдно.
«Вот ведь, словно бацильный какой, расканючился», – усмехнулся он своему состоянию, которое после мыслей о любимой стало приходить в норму. – Сменить хату, подхарчиться, отыграться за Чеснока… – начали вырисовываться ближайшие планы. Придя к согласию с самим собой, Цыган заснул, предварительно засунув под подушку револьвер Чеснока.
Проснулся он рано и еще до службы в церкви пришел к отцу Амвросию проситься на постой. По флигелю распространялся одурманивающий запах свежевыпеченного хлеба, словно домик был пронизан некой жизненной силой. Хозяева встретили Ваньку приветливо. Услышав от него, что его сотоварищи «эвакуировались» и теперь он остался один, батюшка, посоветовавшись с радостным Николкой и озадаченной Ефросиньей, согласился, отведя ему место в небольшой, отгороженной шкафом комнатке, где, кроме железной кровати, ни для чего больше места не оставалось. Но Иван был несказанно рад, так как теперь, в этом месте, при церкви, чувствовал себя наиболее защищенным от сотрудников угро и Деда.
