– Я сейчас даже думать о еде не могу, – пожаловалась Зинаида, которая с трудом перебарывала подкатывающие приступы тошноты.
– А тебе, шалава, никто есть и не предлагает, – поставил ее на место Дед.
В кабинете, в ящике письменного стола, он нашел около десяти тысяч рублей, но крупная сумма денег его мало радовала, так как в городе давно шел натуральный обмен, а деньги нужны были только для оплаты продовольствия по карточкам. Вспомнив о золотых наручных часах убитого, Нецецкий зашел в ванную. И застал там Федулю, который с топором в руках стоял над окровавленным телом Соскова.
– Чего кумекаешь? – поинтересовался Дед, снимая часы.
– Да вот думаю, как выносить будем? Может, разрубить на части? – нездоровым взглядом окинул Федуля лежащее тело.
– С ума сошел? – рассердился Дед. – Вон санки в коридоре висят, на них и повезем. Вроде родственник от голода умер.
Завернув тело в простыню и положив на живот, чтобы не было видно кровяного пятна, бандиты пошли на кухню. Зинаида уже разлила чай и сделала бутерброды.
– Вот увидите, найдут на улице тело, нам же хуже будет, – запричитала она.
Федуля молча уселся пить чай и за все время не проронил ни слова. Нецецкий ел только бутерброды с сыром, а его угрюмый напарник, наоборот, один за другим отправлял в рот кружки кровяной колбасы.
Выйдя на улицу и не желая рисковать напрасно, они бросили тело, как только вывезли из двора на проспект.
Шкет давно потерял счет времени. Ясности его сознания хватило только на три дня постоянных побоев – сотрудники НКВД приходили к нему в камеру, словно на работу. Затем парень потерял чувство времени и пространства и жил одними инстинктами – просыпаясь от гулких шагов по коридору и закрывая голову руками от скрипа двери в камеру. Так он сделал и на сей раз, но ударов не последовало. Его облили из ведра холодной водой и потащили по ступенькам вверх. Шкет понял, что его волокут на допрос в кабинет, где в первый день ареста состоялся достаточно мягкий разговор с капитаном НКВД.
Сейчас офицер был в форме. Конвоир усадил доставленного на стул и вышел.
– Хотите курить? – как и в прошлый раз, начал допрос Солудев, поморщившись при виде заплывшего от побоев лица арестованного.
Капитан не был сторонником подобных методов и сам никогда не опускался до избиения задержанных, но был вынужден прибегать к помощи специальных сотрудников НКВД для того, чтобы развязать язык особенно несговорчивым.
– Благодарствую, – взяв папиросу и спички, Шкет неторопливо закурил, лихорадочно пытаясь обдумать свое поведение.
«А чего геройствовать? Кого я выгораживаю? Барыгу с Дедом и его прихвостнями? Они склады разграбили, а потом еще и подожгли. Чеснока покойного? Так ему хуже не будет. Только Цыгана засыпать не нужно», – подумалось парню. И он решительно затушил окурок, показывая готовность к даче показаний.
– Ну как, надумал говорить? Или до следующей встречи? – словно почувствовал его настроение оперативный работник.
– Можно и рассказать. Только хотелось бы хоть какое послабление от нашей народной власти получить, – вступил в торг с ним Шкет.
– Я думаю, трибунал учтет твои правдивые показания и помощь следствию, – автоматически пообещал Солудев.
– Ага, к стеночке последним подведут, – иронично ухмыльнулся потрескавшимися губами арестованный. – Я, гражданин начальник, жить хочу. Можете мне гарантировать жизнь?
– Я не Господь Бог и не член суда, – стоял на своем оперативник. – Однако если и вправду все в подробностях, с именами и адресами, поведаешь, обещаю лично попросить прокурора о снисхождении.
– Заметано, – зафиксировал договоренность Шкет, которому капитан внушал доверие. – Ну давай, задавай вопросы, гражданин начальник.
– Вопросы все те же. – Солудев достал бланк протокола. – Что ты можешь рассказать о краже продовольствия с Бадаевских складов? Какое участие в ней принимал ты? Кто еще участвовал в краже? Какая роль в хищениях принадлежала начальнику складов Соскову Афанасию Игнатьевичу?
Когда Шкет стал рассказывать о банде, возглавляемой Людвигом Нецецким по кличке Дед, которая работала при соучастии Соскова, Солудев с трудом сдержал волну эмоций. Ему захотелось еще больше расположить к себе арестованного, чтоб поток ценнейшей информации не иссяк. Но Артем Выкин и без дополнительных стимулов говорил, ничего не скрывая. Оперативник вскипятил чайник и сделал небольшой перерыв в допросе, напоив парня заваренным на малиновом корне кипятком, присовокупив черного хлеба, отломив половину из своей дневной нормы. Шкет оценил этот жест и к шестому часу беседы рассказал все, в том числе об убийстве Чеснока и краже зерна. Единственное, что он похоронил в своей памяти, так это информацию про Цыгана, о котором не обмолвился ни разу.
– Ну что ж, парень, – удовлетворенно произнес Солудев, когда Выкин подписал протокол допроса, – я буду ходатайствовать перед начальством о снисхождении к тебе и создании относительно сносных условий существования, поскольку ты для нас очень ценный свидетель.
– И что теперь будет со мной? – отозвался Шкет.
