Сама она редко смотрела по телевизору новости, боялась расстроиться, увидев зло, творимое людьми во всем мире. В Европе холокост закончился, но теперь он незримо расползался по всему миру. Ведь нацисты, как известно, разъехались по другим странам. Особенно много их было в Латинской Америке (ходили слухи, что даже сам Гитлер туда сбежал). Известные нацисты проживали инкогнито в Аргентине, Мексике, а также в округе Ориндж, штат Калифорния. Ходили слухи, или же то было доподлинно известно, что высокие нацистские чины сделали пластические операции, пересадили волосы, полностью изменили внешность и теперь успешно занимаются банковским делом и «международной торговлей» в Лос-Анджелесе. Один из самых талантливых сподвижников Гитлера, человек, писавший для него речи, работал инкогнито на калифорнийского конгрессмена, часто мелькавшего в новостях и известного своей яростной антикоммунистической кампанией.
Сидя за маленьким белым «Стейнвеем» – его когда-то подарил Глэдис сам Фредрик Марч, – она снова превращалась в Норму Джин, медленно и тихо наигрывала несложные детские пьески. Мистер Пирс подарил ей ноты «Вечеров в деревне» Белы Бартока. Бывшему Спортсмену звонил адвокат, предупреждал, что его жену могут вызвать для дачи показаний. Об этом она не думала. Она знала, что мистер Икс, мистер Игрек и мистер Зет побывали на допросах в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и «назвали имена». Из-за них уже пострадали некоторые люди, в том числе драматург Клиффорд Одетс. Но мистер Одетс не был ее любимым драматургом. Она думала не о политике, а о том, как правильно дышать. Ведь дыхание – чрезвычайно важный процесс, это способ подумать о душе и не думать о политике или о ребенке, которого выскребли из ее матки и выбросили в ведерко, как выбрасывают мусор. И еще это способ не думать, сразу ли умер ребенок, или сердце его успело трепыхнуться раз-другой. (Ивет уверяла:
Но обычно она не думала о таких вещах, не читала газет, не смотрела новостей по телевизору. Где-то далеко, на краю света, в Корее, войска ООН оккупировали территорию, где царили варварские обычаи и порядки, хаос и запустение, но ей не хотелось знать печальных подробностей. Ей не хотелось знать о ядерных испытаниях – тех, что правительство США проводило в нескольких сотнях миль к востоку, в Неваде и Юте. Может, она и понимала, что за ней следят информаторы, что имя «Монро», ее профессиональное «я», «внесено в список», но ей не хотелось об этом думать. К тому же разве мало было таких списков, разве мало было в тех списках имен в 1954 году?
Не в силах повлиять на событие, мы должны проходить мимо в молчании, подобно вращающимся сферам небесным.
Так говорил Нострадамус. Она читала Достоевского, «Братьев Карамазовых». Ее глубоко тронул образ Грушеньки, этой по-детски жестокой, пышущей здоровьем двадцатидвухлетней девицы, чья простонародная красота была недолговечна, как цветок, но чьей горечи хватило бы на века. О, в прошлой жизни она, Норма Джин, точно была Грушенькой! Она читала рассказы Антона Чехова, зачитывалась ими ночи напролет и в эти моменты переставала понимать, где находится, кто она такая, резко вздрагивала и вся сжималась при любом прикосновении (раздраженного мужа, к примеру), как улитка без раковины. Она читала «Душечку» – и была Оленькой! Она читала «Даму с собачкой» и заливалась слезами – становилась молодой замужней женщиной, чья любовь к женатому мужчине переворачивает всю ее жизнь! Она читала «Володю большого и Володю маленького» – и становилась молоденькой женой, без памяти влюбившейся в мужа-соблазнителя, а потом разлюбившей его! Но дочитать до конца «Палату № 6» она была не в силах.
«Это счастливейший день в моей жизни».
Она возьмет с собой в Токио пурпурное, расшитое блестками платье на тоненьких, как спагетти, лямках, с приколотой к правой груди сверкающей рубиновой брошью, похожей на сосок. Она очень нравилась в этом платье Бывшему Спортсмену. Это платье обтягивало ее плотно-плотно, как кожура обтягивает колбасу, а по длине было чуть ниже колена; недешевое платье, но выглядит дешево. И она, втиснувшись в него, выглядит дешево, как проститутка. Дорогая, но не очень. Иногда, наедине, ему это нравилось, а иногда нет. Она тайком захватит это платье в Токио, но носить его будет не в Токио.
«На этих занятиях по рисованию бывают мужчины-натурщики?» – шутил он, но поглядывал при этом искоса, а значит, вовсе не шутил. Тут главное не попадаться, не спешить с ответом. Она отвечала в духе Лорели Ли, чем всегда доставляла ему удовольствие. Во всяком случае, он смеялся утробным лающим смехом.
– Господи, Папочка! Знаешь, я как-то даже не заметила!
Ее завораживали и пугали женщины-натурщицы.
