Шофер-Лягушка свернул к приюту. Блондинку-Актрису пробрала легкая дрожь. Похоже, они совсем не туда заехали. Потемневший фасад из красного кирпича отчистили, и теперь он был похож на расцарапанную кожу. Там, где прежде был пустырь, стояли безобразные куонсетские ангары[66]. На месте скромной игровой площадки располагалась заасфальтированная парковка. Шофер-Лягушка бесшумно подкатил к главному входу, где уже толпились шумные репортеры, фотографы и операторы. Этих типов предупредили, что Блондинка-Актриса будет говорить с прессой уже после посещения приюта, но, разумеется, вопросы у них были уже сейчас. Эти вопросы летели ей в спину, когда Блондинку-Актрису торопливо провожали в здание. Фотоаппараты щелкали с пулеметной скоростью. Внутри какие-то люди бросились пожимать ей руку. Доктора Миттельштадт среди них не было. Что же произошло с вестибюлем? Что это за место? Пожилой мужчина со свежевыбритой физиономией поросенка Порки, захлебываясь в приветственных словах, проводил Блондинку-Актрису в комнату для посетителей.
– А где же доктор М-миттельштадт? – спросила Блондинка-Актриса.
Похоже, никто не услышал ее вопроса. Помощники вносили в комнату картонные коробки с пасхальными корзинками, ветчиной и ананасами. Кто-то проверял громкоговоритель. Блондинка-Актриса не слишком отчетливо видела происходящее, мешали темные очки, но ей не хотелось их снимать – из боязни, что кто-нибудь из зорких незнакомцев разглядит панику в ее глазах. Несколько раз она крикнула, ослепительно улыбаясь:
– О боже! Оказаться здесь – большая честь. Особенно в Пасху, это ведь такой чудесный праздник! Я так счастлива, что приехала! Спасибо за приглашение.
Мероприятие смазалось в памяти, но длилось оно довольно долго. До начала официальной церемонии Блондинку-Актрису сфотографировали для приютского «архива». Сфотографировали с сияющим поросенком Порки – тот ради такого случая снял бифокальные очки, – с сотрудниками приюта и, наконец, с несколькими ребятишками. Среди них была девочка, необычайно похожая на Дебру Мэй, когда той было лет десять или одиннадцать. Блондинку-Актрису так и тянуло погладить ее по буйным рыжим волосам.
– Как тебя зовут, милая? – спросила Блондинка-Актриса.
Девочка нехотя промямлила пару слогов. Блондинка-Актриса не расслышала.
Торжественная церемония проходила в столовой. Блондинка-Актриса помнила это огромное безобразное помещение. Ввели детей стройными шеренгами. Дети, рассевшись за столами, глазели на нее, как на персонажа из диснеевского мультфильма. Блондинка-Актриса встала перед микрофоном прочесть заготовленную заранее речь. Глаза ее шарили по залу в поисках знакомых лиц. Где же Дебра Мэй? Которая из них Норма Джин? А вот эта девочка, может, она Флис? Но при ближайшем рассмотрении худенький и высокий ребенок с мрачной физиономией, увы, оказался мальчиком.
Позже сообщалось, что Блондинка-Актриса вопреки ожиданиям большинства сотрудников приюта оказалась «милой, доброй и искренней» женщиной. Многие сочли ее «почти настоящей леди». «Не гламурная, как на всей этой рекламе, а просто очень хорошенькая. И
Несмотря на пульсирующую головную боль, Блондинка-Актриса с удовольствием раздавала пасхальные корзинки, а дети подходили к ней по очереди. Несметное множество сирот. Целая вечность сирот. О, она могла заниматься этим до скончания веков! Прими волшебное лекарство Доктора Боба, и будешь готов заниматься чем угодно, до бесконечности! Лучше секса. (Да и вообще все на свете лучше секса. Э… шучу, шучу!) О, мне было так радостно и приятно, для меня это была настоящая награда – вот что она скажет всему миру, если ее спросят. А ее спросят. Будут брать интервью. И каждое ее слово в газетах и на пленке обратится в золото.
