Впрочем, она не будет рассказывать, что девочки-сироты интересовали ее куда больше мальчиков. Мальчикам не нужна была
– Когда я сама жила здесь, меня звали «Нормой Джин».
Одна из девочек воскликнула:
– Норма Джин! Ох, вот бы мне такое имя!
Блондинка-Актриса взяла лицо девочки в ладони и разрыдалась, изрядно встревожив всех присутствующих.
Позже она спросит:
– Как звали ту девочку?
И пошлет в сиротский приют чек с указанием «купить такой-то девочке книжки и что-нибудь симпатичное из одежды».
Она так и не узнает, на что пошли те двести долларов, не растворились ли в бюджете приюта. Потому что забудет про чек.
В этом недостаток и одновременно преимущество Славы: ты многое забываешь.
Что же произошло с чеком на пятьсот долларов, импульсивно выписанным на имя доктора Миттельштадт? Оказывается, Блондинка-Актриса так и не вынула его из сумочки.
Новым директором сиротского приюта оказался средних лет мужчина, похожий на поросенка Порки. Он оказался весьма милым человеком, хотя чересчур словоохотливым и самовлюбленным. Блондинка-Актриса терпеливо выслушивала его несколько минут, прежде чем решилась перебить и спросить встревоженно, что же произошло с доктором Миттельштадт. Поросенок Порки захлопал ресницами и поджал губы.
– Доктор Миттельштадт была моей предшественницей, – ответил он наконец самым нейтральным тоном. – Я никогда не имел с ней никаких дел. И не комментирую поступки моих предшественников. Верю, что все мы стараемся по мере наших сил. Сплетни и домыслы – это не по моей части.
Блондинка-Актриса отыскала матрону постарше, ее лицо показалось знакомым. Некогда молодая, а теперь полная женщина средних лет с бульдожьими брылями, но искренней улыбкой.
– Норма Джин! Ну конечно, я вас помню! Самая скромная, самая милая девочка. Вы страдали чем-то вроде… аллергии, да? Или астмы? Нет? А-а-а, у вас был полиомиелит, и вы слегка прихрамывали? Нет? Ну, уж ясное дело, сейчас-то вы не прихрамываете! Я видела, как вы танцевали в последнем фильме, ничуть не хуже Джинджер Роджерс! И еще вы дружили с этой оторвой Флис, да? И доктор Миттельштадт вас очень любила. Вы входили в ее ближний круг, верно? – Матрона усмехнулась и покачала головой.
Прямо как в сцене из фильма: Блондинка-Актриса возвращается в сиротский приют, где просидела под стражей бо́льшую часть детства, где ей явились такие откровения, как, например, игра в карты. Вот только Блондинке-Актрисе никак не удавалось понять, что за музыка играет за кадром. Во время раздачи пасхальных корзинок в столовой ревел «Пасхальный парад» Бинга Кросби. Но теперь музыки не было.
– А доктор Миттельштадт? Она, наверное, вышла на пенсию?
– Да. Вышла на пенсию.
Матрона с хитрецой взглянула на нее. Лучше не спрашивать.
– И г-где же она теперь?
Скорбный взгляд.
– Мне очень жаль, но бедная Эдит умерла.
– Умерла!
– Мы с Эдит Миттельштадт дружили. Я проработала с ней целых двадцать шесть лет и уважала ее, как никого другого. Она ни разу не пыталась навязать мне свою религию. Была доброй, внимательной к людям. – Уголки рта поползли вниз. – Совсем не то, что некоторые… из «нынешних». «Помешанные на бюджете». Командуют нами, как в гестапо.
– От ч-чего же она умерла, доктор Миттельштадт?
– От рака груди. Так нам, во всяком случае, сказали. – На глаза матроне навернулись слезы.
Эта киносцена (а это определенно была киносцена) выглядела столь реалистично, что сердце Блондинки-Актрисы зашлось от боли. По дороге домой она обязательно велит Шоферу-Лягушке остановиться у аптеки на Эль-Сентро. Вихрем ворвется туда и будет умолять фармацевта, чтобы тот срочно позвонил по экстренному номеру Доктора Боба, и прямо на месте проглотит экстренную капсулу демерола.
Блондинка-Актриса поморщилась:
– О! Как жаль. Рак груди. Господи!
