Она машинально прижала обе руки к груди. Это была знаменитая, во всех отношениях выдающаяся грудь «Мэрилин Монро». Сегодня, во время пасхального визита в сиротский приют, Блондинка-Актриса не выставляла своей груди напоказ. Одета была скромно и со вкусом. Даже надела специальную «пасхальную» шляпку с васильками и вуалькой. В петлицу жакета был вдет ландыш. У доктора Миттельштадт грудь была побольше, чем у Блондинки-Актрисы, но, разумеется, совсем не того качества. Грудь Блондинки-Актрисы была – или стала – произведением искусства. Она любила шутить, что на ее надгробной плите следует выбить надпись: «90-60-90».
– Бедная Эдит! Мы знали, что она болела. Видели, как она худеет, теряет в весе. Только вообразите: доктор Миттельштадт сделалась почти худышкой! Бедняжка потеряла, наверное, не меньше пятидесяти фунтов, прямо на наших глазах. Кожа стала восковая. Глаза ввалились. Мы настаивали, чтобы она сходила к врачу. Но сами знаете, какой она была упрямицей. И очень храбрая была, да. «Не вижу причин ходить по врачам». Она была в ужасе, но отказывалась это признавать. Вы, наверное, знаете, что у исповедующих Христианскую науку есть специальные люди, которые молятся над больными. Или как их назвать… не знаю, ведь они говорят, что не бывают «больны». Над вами молятся, и вы тоже молитесь. Если вера ваша крепка, считается, что вы обязательно поправитесь. В общем, так Эдит боролась с раком. К тому времени, когда мы поняли, что к чему, она уже ушла на больничный. Но легла в больницу только в самом конце. Да и то не по своей воле. На беду, Эдит считала, что ее вера недостаточно сильна. Рак пожирал ее тело, добрался до самых костей, однако из упрямства бедняжка продолжала верить, что все это творится лишь по ее вине. Даже слово «рак» ни разу не слетело с ее уст. – Матрона, глубоко вздохнув, вытерла глаза салфеткой. – Они, знаете ли, не верят в «смерть», эти сайентисты. Считают, если что случилось, сами виноваты.
Набравшись храбрости, Блондинка-Актриса спросила:
– А Флис? Что произошло с Флис?
Матрона улыбнулась:
– Ох уж эта Флис! По последним слухам, она записалась в женский вспомогательный армейский корпус. Дослужится до сержанта, это как минимум.
– О Папочка! Прошу, обними меня!
Какие теплые, мускулистые у него руки. Он был слегка удивлен, а то и обеспокоен, но ясно было, что любил ее. Был от нее без ума. Даже больше, чем в самом начале.
– Я… я такая слабая. О Папочка!
Он растерялся. Не знал, что сказать. Невнятно промычал:
– В чем дело, Мэрилин? Не понимаю.
Она задрожала и зарылась лицом ему в грудь. Он слышал, как стучит ее сердце – часто-часто, как у птички. Ну и как прикажете ее понимать? Роскошная сексуальная женщина, на людях говорит лучше мужа, одна из самых знаменитых женщин в США, а то и в целом мире… и на́ тебе, прячется и дрожит в объятиях Бывшего Спортсмена.
Он любил ее, это ясно. Он позаботится о ней, это уж точно.
Но его все чаще удивляло ее поведение.
– Какого черта, милая? Не понимаю.
Она читала ему отрывок из Библии. Высоким, трепещущим от волнения голосом. Он понял: то был ее девичий голос, звучавший крайне редко.
– «Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому. И сказал ему: пойди умойся в купальне Силоам, что значит: „посланный“. Он пошел и умылся, и пришел зрячим». – Она посмотрела на него. Глаза ее как-то странно сияли.
Ну что на это сказать? Какого черта?
Она читала ему стихи собственного сочинения. Посвященные ему, так она говорила.
Читала все тем же высоким молодым голосом. Ноздри у нее покраснели от затяжной простуды, она хлюпала носом и по-детски бесстыдно вытирала сопли пальцами. Читала она так тихо, словно стояла над обрывом и боялась шевельнуться.
Ну что тут скажешь? Какого черта?..
Она училась делать соусы. Соусы!
