В дешевом издании классической книги «Парадокс актерского мастерства», которую ей кто-то подарил, она подчеркнула красными чернилами следующие строки:
Вечность – это сфера, центр которой везде, а окружность нигде. Так и истинный актер рано или поздно делает открытие: его сцена везде и одновременно нигде.
Было это накануне отъезда в Японию.
Бывший Спортсмен, человек по своей природе немногословный, в некотором смысле тоже был мим.
На последнем уроке пантомимы (тогда никто, кроме Блондинки-Актрисы, не знал, что этот урок последний) она изображала пожилую женщину на смертном одре. Студенты были заворожены ее реалистичным, проникновенным исполнением, столь далеким от их условных поверхностных трактовок. Блондинка-Актриса лежала на спине в длинном черном саване, босая, и понемногу привставала, превозмогая сомнения, отчаяние и боль. Наконец смирилась с неизбежной судьбой и радостно открылась навстречу… смерти? Она приподнималась, приподнималась и вот, как балерина, начала балансировать на подушечках дрожащих пальцев с воздетыми над головой руками. Какое-то время она стояла так, словно в экстазе, и все ее тело сотрясала мелкая дрожь.
Об этом он молчал. Не говорил, что не может простить ее за то, что ей скучно в его семье. В его семье!
Невысказанные слова душили его. Но он молчал.
Она что, считает себя выше его семьи?
На Рождество они приехали в Сан-Франциско, и она была тиха, внимательна, вежлива, мило улыбалась. За весь вечер не проронила почти ни слова. Смеялась вместе с остальными. Лицо у нее было детское, женщинам с таким лицом все – и мужчины, и женщины – охотно рассказывают разные истории, а она сидит себе и слушает, распахнув глаза и делая вид, что ей страшно интересно. Но он, ее муж, единственный человек, знавший ее по-настоящему, понимал, что внимание это вымученное, а улыбка натянутая, фальшивая и от нее останутся лишь морщины в углах рта. Она знала, что с его отцом и другими пожилыми родственниками следует вести себя почтительно. Она знала, что с его матерью и другими пожилыми родственницами следует вести себя почтительно. Знала, что над младенцами и маленькими детьми надо умильно щебетать, надо делать их матерям комплименты: «Вы, должно быть, так счастливы! Так гордитесь!» Словом, исполнение было безупречным, но он-то видел, что это всего лишь исполнение, игра, и это его бесило. Достаточно было взглянуть, как она пробует разные деликатесы. Откусит кусочек куриной печенки, отщипнет «сладкого мяса», поклюет тонко нарезанной семги под маринадом или паштета из анчоусов и буквально со слезами на глазах твердит, как это восхитительно вкусно, вот только она, видите ли, еще не проголодалась. А на лице чуть ли не паника – и все оттого, что вокруг столько крика, смеха и шума, что в доме полно народа, ребятишки с визгом то вбегают в комнату, то выбегают. Да к тому же телевизор включен на полную громкость – для мужчин постарше, ведь у некоторых проблемы со слухом. Позже она перед ним извинялась, виновато прижималась всем телом, как она умеет, терлась щекой о его щеку. Говорила, что в детстве никогда по-настоящему не справляла Рождество. Но проблема была не в этом.
– Думаю, мне еще многому нужно учиться, да, Папочка?
Казалось бы, уж после свадьбы могла бы немного расслабиться. Поладить с семьей, радоваться, когда едешь в гости к новой родне. А ей хоть бы что! Притворяться она умела, это да. По крайней мере, старалась. Но он, ее муж, спортсмен, умевший прочесть истинные намерения на каменных лицах противников, бэттер, способный просчитывать каждый нюанс в движениях питчера и одновременно не выпускать из виду всех игроков другой команды на поле, мгновенно оценивать их расстановку относительно друг друга, его товарищей на базе (если они там были) и его самого… Уж его-то ей было не провести! Она что, слепым его считает? Вообразила, что он – очередной засранец, вроде тех, с кем она «встречалась» еще в школе? Она что, решила, что безразлична ему? Лишь потому, что проблевала всю ночь напролет после «марафона» вкуснейших маминых блюд, а он пошутил на эту тему?
