Мы с дедом практически никогда не встречались на блошиных рынках с его знакомыми или приятелями. Впрочем, и вообще в городе, и там, куда дед меня возил. Я тогда думал, это потому, что дед нелюдимый. Ну и характер скверный, понятное дело.
Но, бывало, мы все-таки сталкивались с тем, кто смотрел в первую очередь не на меня, а на деда Власия, и здоровался, и начинал разговор, понятный только им двоим. Вот эти люди обычно на меня вообще внимания не обращали, если только дед сам специально не укажет. А иногда и он начинал меня игнорировать, даже когда я за рукав его тянул или канючить пытался.
— Так надо, — скажет потом, как отрежет. — И радуйся, что не заметили, может, прок какой из тебя выйдет.
Меня не замечали, зато я и видел, и запоминал. Странно, что, когда я потом специально ездил по этим местам в надежде отыскать хотя бы одного дедова знакомца, на их местах всегда оказывались другие люди, да еще и с товаром, разложенным на лотках, совсем другой направленности. В тот раз мы с дедом отправились на поезде на сезонный блошиный рынок, который он давно хотел мне показать, а остановились как раз у дедова приятеля, не в гостинице.
Я помню, что был преисполнен радостного ощушения взрослой ответственности, самостоятельно покупая билет в кассе, важно показывал его контролеру, пока дед нарочно отворачивался и делал вид, что не со мной.
А вот по приезде на вокзал дед сразу жестко схватил меня за руку и быстро, ловко лавируя в толпе между навьюченными вспотевшими пассажирами, потащил прочь. Вещей с собой у нас не было, только по мелочи, то, что я закинул в свой рюкзак.
Автобус дед проигнорировал, да в него и влезть было решительно невозможно: забит под завязку. Мы чапали пешком, взбивая сухую пыль, сначала мимо пятиэтажек, потом пошел частный сектор. Смена городского пейзажа на деревенский произошла удивительно резко, буквально две параллельные улицы — и одна из них асфальтированная, городская, а соседняя — без асфальта, вся в колдобинах, за заборами из разномастного штакетника — одноэтажные деревянные дома. Водоразборные колонки ясно указывали, что в этом районе нет водопровода.
Я долго терпел, прежде чем спросить, куда мы идем.
— Меньше вопросов. Какой толк, если я тебе скажу? Ты все равно ни место, ни человека не знаешь, — отрезал в своей манере дед Власий.
Наконец дед свернул с дороги в какой-то закоулок, поросший лещиной и сиренью. Этот узенький промежуток между заборами выглядел совсем заброшенным, хотя переполненные мусорные контейнеры неподалеку красноречиво указывали на наличие вполне себе активной жизни.
Дед только по ему одному понятным ориентирам отыскал в глухом, из разномастных досок заборе калитку и решительно толкнул ее. Оказалось не заперто.
Калитка взвизгнула, когда я аккуратно закрыл ее за собой, чем, надо сказать, здорово испугала меня. Ведь перед дедом она распахнулась совершенно бесшумно. К слову, двери и калитки всегда скрипели исключительно для меня, никак не реагируя на деда. Это было странно. Какое-то удивительное дедово свойство, искусство, которое я так и не постиг. Насмотревшись азиатских боевиков, я даже воображал, что мой деревенский дед постиг искусство ниндзя. Сейчас даже подумать об этом смешно.
Двор дедова приятеля был весь завален каким-то барахлом: пустые, насквозь проржавевшие железные бочки, старый холодильник с распахнутой дверцей, остов панцирной кровати. Хозяин этого дома тоже, видать, был любителем блошиных рынков, или просто барахольщиком.
Одноэтажный деревянный домишко знавал лучшие времена, но сейчас от былого великолепия остались только красивые резные наличники. Я уже неоднократно обращал внимание, что чем старше дом, тем больше он украшен искусной резьбой, тем больше хозяева трудились над наличниками и деревянным кружевом по краям крыши. Крыльцо обязательно веселенькое, будто приглашающее. При переезде никто никогда не снимает наличники, да и вообще спокой но избавляются от деревянной резьбы в пользу пластика или скучных, лаконичных современных рам, и эта тенденция до сих пор для меня непонятна.
Я ожидал, что дом внутри будет такой же захламленный, как участок, но там оказалось на удивление пусто. Будто хозяева почти переехали, но оставили минимум мебели перед окончательным отъездом. И только в красном углу аккуратно задернутые занавесочки наполовину укрывали за собой иконы и торчащие в разные стороны веточки вербы.
Дед велел мне тщательно вытереть ноги о влажный коврик у порога, сам снял сапоги против своего обычного правила и стал бесцеремонно ходить по дому и заглядывать во все комнаты, разыскивая своего знакомца. Молча. Мне это показалось дико странным, но дед, и сам был необычный, поэтому я тоже помалкивал.
