В тот раз Секлетинья сцепилась с одним работягой. Что-то там было связано сначала с бабскими склоками, потом одно за другое, кто-то за работягу вступился, еретица не унималась, проклятие за проклятием, и в итоге пострадал колхозный трактор.
Разъяренный поломкой важного механизма посреди рабочего дня, тракторист сразу направился выяснять отношения к Секлетинье. Так-то он вроде атеистом был, но ведьмины проделки каким-то образом органично вписывались в его материалистическую картину мира. Наверное, не такая уж она была на самом деле материалистическая.
Столкнулись Секлетинья и тракторист прямо посреди улицы, сразу собрав толпу сочувствующих и просто глазеющих однодеревенцев.
Мужик орал:
— Я тебе морду расквашу, не посмотрю, что баба!
Секлетинья визжала:
— Только пальчиком тронь, сдохнешь под забором! И дети твои сдохнут!
И однодеревенцам досталось — всех пообещала в шелудивых псов оборотить.
При опасности у человека срабатывает один из грех сценариев: атакуй, убегай и замри-спрячься.
Вот колдуны и ведьмы и отводят глаза, прячутся у всех на виду, не скрываясь. На самом-то деле они находятся не там, где кажутся, не там, где мы их видим, а там, где их тень. Чтобы проучить их, достаточно одного удара наотмашь по тени. Но только одного. Как любая нечисть и присоседившиеся к ней, колдуны и ведьмы теряют силу только после одного удара. А чем больше колотишь, тем больше увеличиваешь прежнюю их силу.
А бить-то надо до крови. Они теряют свои способности, если ударить их до крови, и их заговоры не имеют никакой силы, если лишить их хотя бы одного зуба. Вот как с одного раза так вдарить, чтобы получилось?
Правда, говорят, можно схитрить и добиться своего, если при каждом ударе громко повторять: «Раз!»
Знал ли об этом тракторист или нет, проверить не вышло — только он размахнется, как на нем родственницы его виснут, за детей боятся.
А еретица пуще прежнего наглеет. А сама, дрянь эдакая, нос прикрывает.
Знаете, как в Шишикино одна бабка такая, Смирниха, Агафья Викентьевна, все время народ провоцировала. Ну она старая была, о смерти задумываться начала, о грехах. И никто ее грешков брать не хотел. Бесов ее то бишь. Вот она и нарывалась.
Там у них летом праздник был, все гуляли. И Смирниха местному мужику Гавриле все:— Ой, девушка! Ой, девушка!
А он по случаю праздника поддал, немного затуманился и стал возмущаться:
— Какая я тебе девушка, старая ты слепондя?
А Смирниха всех по-правильному называет, а его как заведенная:
— Ой, девушка.
А Гаврила — мужик простой, немного бугай даже. Да еще все кругом смеяться начали. Ну и взбеленился он, размахнутся и двинул бабку прямо кулаком по лицу, наотмашь. Она сразу брыкнулась, кровища хлестанула, все закричали.
А тут, как нарочно, начальство на праздничное мероприятие приехало, и прям у них на глазах здоровый мужик бабку чуть не угробил. Начальство только что ветеранов поздравляло, пенсионерам продуктовые наборы дарило. А тут такое. И сразу скрутили Гаврилу и на пятнадцать суток в кутузку, а потом еще неделю добавили за «сопротивление властям». И премий всех лишили. Нечего бабок по праздникам бить, тоже, сообразил! Будто не знал еще, кого лупит.
Это ему не теща, с которой Гаврила дрался на равных и, может, даже иногда уступал ей, но не поддаваясь, а в честной борьбе. Но она и сама первая начинала, и удовольствие получала от боев с зятьком. Они в одной весовой категории были.
А Смирниха, когда очухалась, только счастлива была — Гаврила ей последние зубы повыбивал и нос набок свернул, кровило долго. Но особенно ее зубы радовали. В ладони.
Ей начальство тут же пообещало новую челюсть сделать, но она как-то замылила тему. Теперь-то колдовать Смирниха совсем не могла, и не по собственной воле. Но, конечно, по своей колдовкинской мерзкой сущности, подгадила Гавриле крупно. Вместо спасибо, так сказать. Испортила ему всю репутацию.
Так что эти колдовки отлично знают грань, которую преступать нельзя. А кого они выберут для осуществления своих целей, тому только посочувствовать можно.
Вот и Секлетинья тоже, орет, а бережется. И тут чего- то стала сгибаться, нехорошо крутиться. А ведь ее тракторист ни разу не ударил, даже не шлепнул.
У мальчонки одного, Петьки, палка была, по дороге подобрал. И в луже уже бултыхал ею, и по забору стучал, а теперь стоял, раскрыв рот, слушал и глазел, а на палку опирался, как на посох. Такой здоровенный осиновый дрын. Петька навалился на палку всем весом, она в дорожную пыль одним концом ушла. А тень, длинная ведьмина тень, накрывала мальчонку с головой, и так вышло, что он палкой своей упирался тени прямо в пуп.
И в азарте болельщика, когда тракторист размахнулся, Петька палку свою, самым острием, в землю как воткнет, прямо в Секлетиньину тень. И опять всем телом навалился, на палку-то.
Секлетинья заверещала не своим голосом, наземь рухнула, за живот держится и вокруг своей оси завертелась. И сказать-то ничего не может, воздуху не хватает, только: «Ы-ы-ы!» Все аж опешили — что за припадок такой?
