Тракторист посмотрел, плюнул, рукой махнул и ушел к трактору, который, к слову, сразу заработал, каки положено исправной технике. А Секлетинья глазами искала-искала, кто ее сглазил, да на Петьку и простонала- прохрипела будто из последних сил:
— Ты!..
Мальчонка испугался, палку зашвырнул и бросился прочь.
Секлетинью вроде отпустило, да поздно: во весь живот багровый синячище расплылся, будто ей мельничный жернов на брюхо скинули. Это уже потом разглядели, когда Секлетиньина родня ее с дороги до дома доволокла.
Только не успели даже предположений напридумывать, как этот синячище рассосался, исчез, будто никогда не бывало. Вот, правда, никак это Секлетинье не помогло.
Те, кто был свидетелем скандала с трактористом, начали говорить:
— Ваш Петька ведьму убил!
Мальчонка боялся и плакал:
— Никого я не убивал!
Секлетинья умирала, да все никак не могла помереть. Мучилась день за днем, час за часом, и не ела ничего, и не пила, а откуда-то силы были в резко сдавшем геле, сознание не уходило.
Фельдшер приезжала, сказала, ч го лекарства бесполезно тратит ь, мол, ждите, скоро кончится. У нее-то, у фельдшера, живых нездоровых по всему району, вызывайте уже, когда документы дня погребения оформлять.
— Нате, возьмите! — хрипела Секлетинья и совала всем руку, сжатую в кулачок, будто бы и вправду что-то держала. Костлявый кулак, вены вздулись и посинели до черноты, вот-вот лопнут.
— В стенку воткни, — огрызалась ее сноха, уворачиваясь от любого прикосновения умирающей.
Женщины приходили смотреть.
Секлетинья выла, как загнанный зверь:
— Возьмите! Возьмите!
Под закрытыми посиневшими веками глаза туда- сюда бегают. Страшно.
Одна женщина, Неонила, хотела сделать вид, что берет, но на нее зашикали:
— Не смей! Не смей у нее ничего брать!
Неонила и стушевалась, отошла: мол, я и не хотела.
— Батюшку надо позвать, — шептались между собой бабы.
Секлетинья каким-то чудом услышала, жутко, по-змеиному зашипела:
— Не надо батюшку!
Жилы на шее вздулись, кулаком своим сжатым сучит, глаза не открывает, а кажется, что сквозь почерневшие веки все видит.
Вот как бесы-то ведьму-еретицу мучали. Не успела их никому передать, а теперь-то уже поздно, никто взять не захотел. Терзали Секлетинью, помереть не давали. Известно же, что не сами колдуны ворожат, им нечистики помогают, за них все делают. А как хозяину помирать, так они не хотят его оставлять, пока не передаст их новой душе со всеми своими нечестивыми знаниями и этими самыми бесами-помощниками в придачу. Так-то заранее надо передавать, человека подходящего выбрать, чтобы молодой был, со всеми зубами. Обычно согласного искали. Но не всякий же грех такой на себя возьмет, так что частенько невинную душу обманом грузили неподъемной ношей.
Ребенок думает, игра такая, не может же добрый взрослый обмануть, пообещать и не дать ничего. А взрослый и не обманул, обманув.
Про Секлетинью-то все знали и детей пуще прежнего стращали, чтоб не смели даже по улице той ходить, где ведьма помирает! Но интересно же — набьются в избу, которая окнами на ведьмин дом выходит, и торчат, прижавшись носами к стеклу, пока их взрослые не застукают и не прогонят.
Мужик был знающий, Степаном звать, мимо проходил, только мимо, даже к забору не приближался. Посмотрел, как сватья Секлетиньина, совсем уже измученная, в магазин пошла, и, как она мимо него проходила, буркнул неприветливо:
— Крышу разбери.
Не ладили они со Секлетиньей, не так, как остальные деревенские, а по-своему, как наш зоотехник выразился:
А тут, видно, пожалел ее Степан. Шушукались, что и с ним самим всякое такое может приключиться. Небось задумался, кому он-то своих помощничков передаст? Бесенят нельзя прогнать, можно только передать.
Это только казалось, что разобрать над Секлетиньинои кроватью чердачные доски и крышу — легкое дело.
То лестница проломится, хотя крепкая была. То один мужик руку поранил топором на ровном месте. То другой, который первым на крышу взобрался, внезапно кубарем покатился, в последний момент успел за что-то зацепиться, но ногу сломал.
Не желали помощнички ведьму отпускать. Не покаялась, не перекрестилась ни разу, прощения ни у кого не попросила. А тут стала тянуть жалобно, чтобы дали ей в руки икону. Только тогда обнаружили, что у Секлетиньи в красном углу весь иконостас — только пустые рамки, ни одного образа. Обманка, пустая оболочка для отвода глаз. Опять для отвода глаз...
Секлетиньина сноха побоялась трогать, а мужик ее перекрестился да пустой оклад прямо на грудь умирающей швырнул. Секлетинья только руками воздух загребла — схватить его хотела.
— Несите из дома образок, сверху положим, — тихо приказал.
Откуда только знал, что так надо делать?
Тут же принесли чью-то бумажную иконку-календарик, но ее-то, конечно, бережно положили сверху на стекло пустого оклада.
