Чуть позже из-за возникших на работе проблем сестра с семьей были вынуждены продать эту квартиру и переехать насовсем в другой город. Рэкетиры наехали, обещали с водяным лично познакомить. Как в те времена было: не нравится — ноги в цементные сапоги, и вали рыб кормить.
На новом месте больше никто не мешал Милане купаться, и она постепенно совершенно забыла про своего ванного монстра. Это только утвердило ее родителей в уверенности, что по поводу старухи не стоило волноваться. И так волнений хватало с избытком.
Я бз понятия, кто в итоге купил квартиру со старухой, являлась ли она только нам или до сих пор осчастливливает всех квартирантов. Без понятия, было ли это предупреждением о последовавших проблемах, или моя племянника просто точно так же притягивала водяную нечисть, как и я.
Я и не хочу ничего об этом знать. Не хочу больше ничего такого видеть ни в очках, ни без очков.
Жаль, конечно, что Милана гипнозом не владеет.
***
Дед Власий говорил, что перед началом рыбалки, где бы ни ловил, где бы сеть ни ставил, куда бы удочку ни закидывал, а водянику-водяному обязательно надо угощение поднести, как бы разрешения спросить. На Никиту-Водопола, шестнадцатого апреля, в складчину покупали рыбаки самую негодную лошаденку, откармливали, украшали лентами, медом обмазывали да и топили посреди реки или озера с приговором: мол, тебе — гостинец, а нам — улов и помощь. Первую рыбу тоже всегда надо отдать с первого улова. Краюшку хлеба в воду пустить. И не жадничать. Никогда нельзя брать больше, чем тебе нужно, — ни в воде, ни в лесу. А то всего можешь лишиться.
А еще дед Власий говорил, что утопленника надо искать по утренней, вечерней и вновь по утренней заре. Выйти на берег, где пропал человек, и три раза крикнуть: «Царь лесной, царь водяной, спаси нашу душу — раба
Лучше, конечно, с особой травой искать. Ее под подушку положишь и во сне правду увидишь. Но дед Власий не смог объяснить, как эта трава выглядит и называется. Растет, сказал, по берегам везде. Ты сразу увидишь, что она такая. Потом, сказал, покажу.
Я-то сам, говорил дед Власий, в трубу спрашивал у доможира своего: если глухо ответит — все, кончился человек, звонко ответит — еще жив на тот момент. Слова тебе потом скажу, какие надо говорить.
И не показал. И не сказал.
— А вот ты эту бабушку Матрену вылечил ведь? — спросил я.
Дед ухмыльнулся, кивнул едва заметно:
— Ну, можно и так сказать.
— А что же ты меня не вылечил, когда ты первый раз пришел, а я болел?
— Не та у тебя хворь, чтобы я ее лечил. — Сказал как отрезал. И улыбаться перестал. Но потом смягчился, потрепал меня по голове, правда, неласково, как подзатыльник дал: — Может, и не понадобится тебе совсем мое лечение, внук. Может, сам справишься. Но меня не забывай. Понял?
Ничего я не понял тогда.
— Бери-бери, парень, не жмись! С такими очками сразу докторскую защитишь! Не диссертацию, так колбасу! — радостно подначивал продавец, сухощавый мужичок средних лет в лихо заломленной кепочке.
Он сам был в какой-то смешной оправе без стекол, которая, однако, придавала его курносому лицу располагающий вид. С таким лицом только людей обманывать.
Этот продавец видел то, что хотел, другого ему было не нужно. Он заставил меня примерить оправу и даже подсунул зеркало, чтобы я сам полюбовался, как мне идут очки.
— Ну, поумнел же! — без всякой насмешки, искренне полагая, что делает комплимент, продолжал радоваться продавец.
Очки в старой роговой оправе я купил. Они мне совершенно не шли, вид в них я имел дурацкий и старообразный. Вид неудачника и тюхти. Наверное, зеркало мне не врало. И продавец был прав. Я поумнел, только слишком поздно.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
У деда Власия всегда были сложные отношения с животными, конкретно — с собаками.
Мой папа, рассказывая о детстве, всегда сожалел, что домашние животные вроде кошек и собак у них в доме плохо приживались. Он сам, мальчишка, притаскивал то котенка, то щенка. Его мать, моя бабушка Люба (я ее знаю только по папиным рассказам, она умерла задолго до моего рождения), не возражала, а дед Власий только тяжело смотрел, но тоже не запрещал.
Однако все эти Мурки и Черныши ужасно боялись хозяина дома, да и он никогда, бывало, не погладит, слова ласкового не скажет. Будто не замечает. Но не бил, не обижал, так что страх, буквально гипнотический, казался удивительным.
Но это-то ладно. Хуже, что домашних питомцев словно преследовал злой рок. То котенок внезапно выпадет из чердачного окошка и переломает себе задние лапы, так что кости торчат наружу. Каким образом он вдруг пробрался на закрытый чердак и с чего вдруг свалился — так и останется тайной.
То только что спокойно грызущий у крыльца косточку щенок подорвется без видимых причин и выскочит ровно иод колеса выезжающей телеги, и не будет никаких шансов предотвратить его жуткую гибель.
