Секста высвободился из цепких объятий и повернулся к волновавшейся за него душе. Ради нее одной он возвращался из Уэко Мундо каждый раз и сегодня ничего для них не изменится. Он поднял ее подбородок и посмотрел в дрожащую карамель в ее глазах: «Ну, же Куросаки, не рви мне сердце и покажи свое солнце…»
- Я тебя люблю.
Сердце пропустило удар. У нее. У него. У обоих, ведь три коротеньких слова, выпорхнувшие из уст, прозвучали в унисон и ударились эхом друг в друга…
Джагержак сегодня действовал… окрыленно. Сам не знал почему. Просто порхал над землей в своем сонидо. И все вокруг как-то преображалось... Вроде бы и пустыня не такая широкая казалась теперь, и небо не такое уж черное и угнетающее, и месяц не такой противно-одинокий. «Хех, мир вообще прекрасен!.. – Секста хмыкнул, сам себе возражая: – Ну, да, в особенности, Уэко Мундо!» Несмотря на то, что Гриммджоу обозвал себя же «идиотом» за подобные мысли, он не смог удержаться, чтобы не расплыться в широченной, определенно безумной улыбке. В голове все время стучало не то пульсом, не то молотком – два слова: «Люблю» и «Куросаки», и совершенно одурманенный утренним прощальным признанием, арранкар в таком состоянии приближался к Лас Ночес.
По какой-то дурости – иначе не назовешь – Гриммджоу с Орихиме не додумались еще в первый же день проверить периметр местности непосредственно под башней, на которой рассыпался бедняга Куатро. А ведь что могло быть логичнее: это, как сдувать пыль со стола, она вряд ли улетит далеко, а сразу же осядет на пол. Ветер разнес по пустыне лишь часть праха Улькиорры, основанная масса – была на крыше Лас Ночес, но ведь много чего могло осыпаться и в ту громадную дыру, оставленную в небесном куполе. Ему просто нужно было добраться туда, все осмотреть и, наконец, сбросить с себя этот утомивший груз ответственности: он сделал все что было в его силах, и если Куатро останется без какого-нибудь глаза или уха, то это уже не его проблемы. Он пришел, нашел, принес и отвалил в сторону – под бочок к Куросаки Ичиго, которая его «лю-бит»…
Счастливая улыбка непонятным образом вновь одолела его: конечно, она любит, и он ее любит, и разве кто-то сомневался в этом? Так почему тогда эти самые обыкновенные слова заставляют в обретенной душе Сексты все порхать и переворачиваться, и ныть, и сочиться наружу, будто бы новой дырой, из которой душа хотела излиться просто в руки его рыжеволосой синигами.
«Так, Гриммджоу, сосредоточься!» – Приказал себе Секста Эспада, вконец ослабив свое внимание и осторожность, что едва вновь не угодил в разлом пустынного стража и не попал в лес меносов. Вчера он убил там порядком много времени, но сегодня у него не хватит терпения махаться с этими исполинами – он всем сердцем рвался обратно и нетерпеливость Джагерджака гнала его вперед сильнее осторожности, минуя на ходу даже незаметные преграды.
- Черт! – Секста замер и спрятался за стену как раз вовремя: из открывшихся врат Лас Ночес в пустыню выползло нечто огромное, похожее на поезд, а на нем шумно кричала и смеялась зеленовласая девчушка с разломленной маской пустого на голове и в сопровождении двух странного вида арранкаров.
– Бывшая Трес??? – Удивился Джагерджак, смутно вспоминая это сопливое чудо, преобразовавшееся в сильную женщину, решившуюся защитить Куросаки от Ннойторы. Похоже, утратив свою взрослую форму в бою, Неллиэль так и осталась недоразвитой соплячкой, блуждающей по Уэко Мундо с ее неизменным фрасьоном.
«Интересно, что они здесь делали?» – Удивился он, провожая взглядом удалившуюся компанию. Как то странно за всю неделю было увидеть в Уэко Мундо хоть кого-то, кроме него, ну, не считая, вчерашнее полчище меносов. Мир пустых после ухода Айзена и Эспады и впрямь опустел: стал каким-то уж чересчур беззвучным, безлюдным, обездвиженным… И тут такое явление: Нелл, и не одна, да еще курсирующая из Лас Ночес. Неужто там кто-то обосновался? Секста сглотнул, не ко времени вспомнив тревоги Куросаки. Но отступать было некуда и он молнией прошмыгнул во врата, надеясь, что его предчувствие окажется вернее – и с ним ничего не произойдет за остаток этого дня.
В искусственном городе было без изменений – застывшие здания, не шевелившийся ветром песок, прилипшее к куполу небо. Даже дыра в нем так же уродливо разбавляла чернотой весь этот идеально-красочный мир, созданный Айзеном.
