Секста рассеянно посмотрел на девушку: кажется, он и не заметил, как впал в какое-то несвойственное ему чувство прострации. Это было так непохоже на него и даже непростительно, тем более, здесь, сейчас, когда совсем иные мысли, желания, ощущения, а не сантименты, должны были отключать его мозг. Но никто его не порицал за это. Вот что было поистине странно и… до жути приятно. Гриммджоу застыл теперь сосредоточенным взглядом на спокойной и теплой карамели в любимых глазах – что бы он ни делал, что бы ни говорил, что бы ни думал, они всегда отзывались запредельным, необъяснимым пониманием и принятием. Наверное, по этой причине он не побоялся признаться:
- Я… думал о том, что, похоже, мне начинает нравиться быть человеком… – Рыжеволосая облегченно выдохнула и осклабилась. Пантера легонько взял ее за подбородок и приблизил к себе снова: – И это лишь благодаря тебе, И-чи-го…
Арранкар в свойственной ему кусающе-нежной манере с наслаждением коснулся сначала нижней губы любимой девушки, затем и губы верхней. Поцеловал левый уголок ее растущей улыбки, через миг – поцеловал правый. Сильные большие ладони скользнули по мокрым щекам под прилипшие шелковистые пряди, превратившиеся из ярко-огненных в рассветно-красно-оранжевые, волнующие своей новой неведомой насыщенностью и даже мистичностью. Карамель задрожала, под мелкими капельками, упавшими на вызывающе черные для этой солнечной красоты ресницы. Гриммджоу, не смыкая век, окунулся с поцелуем в рот Куросаки и, впиваясь в любимые глаза, молил девушку также смотреть на него все это время.
Новое чувство постоянного присутствия партнера во всех твоих мыслях и действиях вселяла дерзость и даже некоторую наглость в обоих. Не отвлекаясь от созерцания карамели и неба в глазах друг друга, не ослабляя настойчивого сплетения языков и живя одним жарким дыханием на двоих, арранкар, не собираясь отстраняться или прекращать натиск, дал волю рукам, слишком хорошо знающим свое дело и не требующим дополнительного внимания. Нахальные пальцы бесстыже стягивали намокшие джинсы сразу же вместе с бельем. Сначала с нее. Потом с себя. Осмелевшие и самоуверенные, но, в то же время, не желавшие отвлекать сплетение лиц и душ, они в странной заботе разорвали черную футболку на часто вздымающейся, наливавшейся груди, затем рванули белую майку на мускулистом торсе своего хозяина.
Подушечки пальцев ощутив дразнящие ручейки на упругом мягком юном теле, передали мозгу возбуждающие фантазию картинки, против чего Секста уже не мог устоять: его взгляд, как и губы, устремились вниз, где круглые капли жемчужинами убегали по покатой груди, кричавшей о своем возбуждении набухшими горошинами сосков. Горячий рот с острыми, но щадящими зубами, прикусил один из них, затем – другой, и снова – первый, перемещаясь туда и обратно, в томной играющей манере, намеренно доводя девушку до исступленного желания…
Куросаки совсем скоро проронила невольный вздох, приглушенный укусом в собственное плечо и неразборчиво говоривший не то о ее накатившем наслаждении, не то, наоборот, о явном недовольстве. Джагерджак, не оставляя сладострастную пытку, учиненную присосавшимся ртом к сводящей его ныне с ума груди, вновь дал волю рукам. Они соскользнули с талии девушки по разные стороны: нежно, но ощутимо поглаживая ее живот и спину, и встречаясь вновь меж ногами Ичиго. Доставляя равно одинаковое удовольствие, Гриммджоу скользил и погружался пальцами с синхронной силой и частотой, напевая в голове одну из понравившихся ему сегодня песен и непроизвольно следуя ее ритму.
Когда рыжеволосая, обмякшая и лишившаяся сил стоять на ватных ногах, повисла на арранкаре, обхватывая его руками за шею и плечо, Секста промурлыкал ей на ухо слова, что крутились у него на языке. Девушка тихонько рассмеялась, радуясь, что многочасовое прослушивание ее музыкальных пристрастий не прошло даром и даже пришлось по вкусу весьма разборчивому в своих предпочтениях Пантере. Но, похоже, он, действительно, получал от этого удовольствие, раз принялся разбавлять невнятное мурлыканье более внятными словами, а после и вовсе стал воспроизводить с удивительной точностью текст и мелодию услышанной лишь раз песни. Кто бы мог подумать, что у Джагерджака, помимо приятного грудного голоса, был определенно развит и тонкий музыкальный слух?
Однако Король Пантер на то и был королем, чтобы преуспевать во всем: увлекая душу Куросаки за собой магией голоса, он незамедлительно принялся доставлять удовольствие и ее вожделенному телу. Он двигался в новой тактике, смакуя умеренным темпом, прислушиваясь к ритмической пульсации музыки вокруг них и их собственных сердцебиений, подстраиваемых в такт друг другу. Движение за движением, толчок за толчком, вздох за вздохом, крик за криком – сегодня он с Куросаки писали собственную мелодию, отображавшую их внутренний мир, их счастье, их любовь мурлыкающе-поюще-кричащей фотографией, которая сейчас запечатлевала лишь один из многих приятных моментов их человеческой жизни в столь оригинальной форме...
