– Да, – глухим голосом отозвалась Екатерина. Она с трудом выпрямилась – каскад темных волос убежал с шелковой подушки и снова рассыпался по спине и плечам. – Детство мое было обычным. Мы никогда не жили богато, но у папеньки имелись небольшие сбережения. А потому мы хорошо питались. У нас работала кухарка – толстая тетка Матрена. Они вместе с мамой вели хозяйство. На обед у нас часто подавали окорок, утку, куриц, гусей. На завтрак мы с сестрами пили кофе со сливками и маковыми котелками. Наш двухэтажный дом стоял на Никольской улице, недалеко от речки Студенец. Мы с подругами и сестрами часто бегали на речку. Я любила рыбачить. Да, да я любила это мальчишеское занятие. Бывало, искусают меня комары так, что живого места нет, а я все стою и смотрю на воду – жду, когда рыбка клюнет.
– Клевала?
– Да, – кивнула Екатерина и улыбнулась.
– Я бы тоже клюнула, – усмехнулась Мег. – В той, кёльнской жизни, ты тоже любила таскаться на речку. Там я тебя и встретила.
– До двенадцати лет я воспитывалась дома, под присмотром матушки. Моя мама была безграмотная, но со мной занимался сосед Архип Сергеевич. Он ранее служил на почте, вот и научил меня чтению и письму. И нескольким фразам по-французски. В двенадцать меня отдали в частную женскую гимназию. Я отучилась там пять лет.
– Он трогал тебя?
– Кто?
– Сосед Архип.
– Нет, пожалуй, нет.
– Что, даже ни разу не потрогал твою упругую попку? И не залез к тебе под юбку? – Мег протянула руку и ущипнула свою возлюбленную за белокожий зад.
– Ай!
– Молчи! Ты не ответила.
– Нет, я не помню. Может, однажды. Однажды он лишь тихонечко обнял меня и держал в объятиях чуть долее, чем обычно. Он задрожал тогда всем телом. Ах, теперь я понимаю, отчего… Да и потом, моя мама не оставляла меня с ним надолго. Право, сейчас все прошлое, как в тумане…
– Ты уже сейчас мало что помнишь, а в новом воплощение и вовсе твою память затянет пеленой. Ты забудешь о своем Тамбове точно так, как забыла и Кёльн.
– Как все странно… А вспомнить мне дано?
– Есть время, час и место, когда по желанию души, ей открывают тайные книги, в коих изложены все ее жизни и родственные связи. Но пока ты находишься у Виктора, тебе вряд ли дадут эту возможность. По крайней мере, если я не похлопочу. Но и я сама ныне полагаю, что тебе слишком рано все это знать. Пускай твоя головка не будет отягощена излишними познаниями. Ибо, как говаривал Соломон: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
– Да? Так сказал Соломон?
– Ты же в гимназии училась. Хорошо ли?
– Да, я была старательной ученицей.
– А Соломона не знаешь.
– Я, верно, забыла. Да и в голове туман…
– Ты всегда была такой худенькой?
– Нет, в детстве я росла довольно упитанным ребенком. Но после семи лет вытянулась и похудела…
– А когда начала расти твоя нежная грудь? – дерзкие пальцы Мег снова потрогали соски и немного сжали их до боли.
Екатерина застонала. Мег приблизилась к ней и утопила стон в глубоком поцелуе.
Екатерине показалось, что вместе с этим поцелуем в нее вошла энергия десяти солнц. Она на несколько минут потеряла сознание. А когда открыла глаза, то увидела силуэт Мегиллы, растворенный в лучах ночного светила. Но свет Селены теперь не тек ровно, он был полон дыхания, игры света и тени, легких хлопков и мерцания. И только тут наша тамбовская красавица сумела разглядеть удивительную картину. Прямо из высокого купола, вливаясь в поток лунного света, начинаясь с маленькой, едва заметной точки, находящейся, казалось, на самой Луне и, расширяясь книзу, прямо на постель, летели огромные бархатистые бабочки. Екатерина при жизни ни разу не видела таких огромных бабочек. Часть из них были лилового цвета, в тон живых и трепещущих на ветру стен, а часть были окрашены в ярко красный – ровно такой же, каким был пеньюар Мегиллы. Они садились на руки и голову Мег, а она тихонечко смеялась. Тело Екатерины тоже покрыли эти удивительные ночные летуньи. Одна из них села на ее кисть. Екатерина поднесла руку к глазам и рассмотрела это чудо природы. Крылья бабочки казались бархатистыми и отливали в ночном свете так, будто были усыпаны мелкими драгоценными камнями. Усики и лапки ночных летуний приятно щекотали тело, сводя его сладостной судорогой. Екатерина снова застонала. Она с трудом выдерживала накал этой ночной феерии.
– У меня сейчас остановится сердце, – прошептала Екатерина.
– Оно у тебя остановится тогда, когда я посажу пару бабочек на твой клитор, – хриплым голосом прошептала ведьма, – изысканная пытка, я тебе скажу. У тебя все впереди…
– Ах…
– Assez! – бабочки растаяли, словно их и не было. – Довольно на сегодня и рассказов о твоем прошлом. Продолжишь в следующий раз. А сейчас… Иди ко мне.
С этими словами Мегилла скинула красный пеньюар. Пред взором Екатерины предстала обнаженная, стройная, почти сухопарая женщина с сильными и крепкими, почти мужскими мышцами, не прикрытыми и дюймом жира. Вся она была подобна мускулистой черной пантере, величаво ступающей по своим владениям.
