Сильфида взяла меня за руку и повела по какому-то узкому коридору. Мы дошли до высокой, светлой двери. Дарья Наумовна распахнула ее и втолкнула меня в комнату.
– Будь смелее, учитель словесности. Отбрось все сомнения! Сейчас ты получишь то, о чем мечтаешь всеми ночами. Ты сможешь убедиться, что наши институтки не фарфоровые куклы, и их тела не набиты соломой, – она заговорщически подмигнула.
Господа, право, я был в таком состоянии, что казалось, будто меня околдовали или опоили каким-то приворотным зельем. Я стал совершенно безвольным, словно тряпичная марионетка. А может, всему виной сумасшедшие бессонные ночи, что я провел накануне. Скажу одно: голова моя кружилась так, словно бы я не пол бокала мадеры выпил, а стакан анисовой водки… Комната, в которую меня втолкнула Сильфида, выглядела как спальня. Посередине стояла огромная кровать с балдахином. Цвет шелковых стен, напольного ковра, двух пуфиков и балдахина был нежно голубого оттенка. Но главным было иное: на краю кровати, трогательно сложив ручки и потупив карие глазищи, сидела вся пунцовая от смущения Леночка Морозова.
Вопреки моим представлениям о домах терпимости, в коих дамы, даже совсем юные, одеты в яркие и пестрые пеньюары, либо платья, могущие привлечь внимание господ с непритязательным вкусом, вкусом простолюдинов, девушка была одета совсем неподобающим образом. Неподобающим для многих, но не для меня. Именно таких девушек, робких и невинных, я и вожделел в собственных снах. Леночка была одета в зеленое камлотовое платье и белый передничек с пелеринкой – так одевались все институтки.
О, я не буду и наверное, не смогу, вам, господа, поведать все подробности того свидания. Скажу одно: увидев Леночку, я прямо-таки озверел от страсти. Но сдержал себя. Я очень неторопливо, аккуратно и постепенно расстегивал все крючки и пуговки, я распутывал завязки от узеньких туфелек. О, как давно я мечтал об этом… Леночка почти не помогала мне. Она стояла вся пунцовая от стыда. Я даже пытался с ней разговаривать.
– Скажи, милая, сколько тебе лет?
– Скоро семнадцать, – кротко отвечала она.
– Давно ли ты живешь у Дарьи Наумовны?
– Больше года.
– У тебя уже были мужчины?
– Да.
– Много? – я просто таки озверел от желания.
– Я не считала, – ответила девушка и усмехнулась.
Она стояла теперь совершенно босая, без чулок. Русая коса пахла хлебом и перьями маленькой пташки. Я вдыхал и вдыхал этот волнительный аромат юной плоти. Из одежды на ней оставалась короткая батистовая сорочка, едва прикрывающая волнительные торчащие груди, тугой корсет и казенные панталончики. Через несколько минут я снял все. Я уронил Леночку на кровать и словно голодный зверь вошел в ее тугую плоть. Нельзя сказать, чтобы Леночка была умелой и опытной любовницей. Она лишь покорно подчинялась моему натиску. Но это поведение еще сильнее распаляло меня. Ее кожа светилась молодостью и здоровьем. Крепкие и сильные ноги оказались очень гибкими. Нежными и гибкими… К утру я измучил мою несчастную институтку, и сам был почти без сил. А лишь чуточку задремал, как услышал за дверью горячий шепот хозяйки дома: «Родион Николаевич, уже рассвет, вам надобно ехать в училище. Я вызвала извозчика. Одевайтесь, – она хохотнула. – Дорвался, голубчик, до бесплатного… Одевайтесь. Чай, не в последний раз. Я жду вас в ближайшие дни. Приезжайте. Не пожалеете».
Всю дорогу я думал о своем безумном поступке. Мое преступление казалось мне ужасным: переспать с собственной ученицей… И ладно я, мужчина. Каковы бы не были мои нравственные и духовные качества, насколько бы ни был я образован, глас природы и плоти берет свое. Многие познания дают человеку поток искушений иного рода и смысла, нежели те, что присущи безграмотному бедняку. О, эта проклятая искушенность! Отчего мое воображение не подталкивает меня к обладанию женщиной одного со мной возраста, спокойной и непритязательной женушкой? Да, да – женушкой… О боги, как ненавистно мне само это слово и все атрибуты с ним связанные: сползшие с полных ног, теплые чулки; чепец, снятый с редких, умащенных маслом волос; располневшая талия, много рожавшей женщины; тусклые глазки и вечно шевелящиеся губы, подсчитывающие дневные расходы; вязальные спицы и моток шерсти; подбитый мехом салоп и шерстяная шаль… Тлен и глупость. Животное отупение. Как можно возжелать тело, созданное не для любовных утех и любования красотой пропорций и ароматом молодости, но тело самки, беспрестанно рожающей детей?
