Да, я – падший, испорченный человек, чудовище, коварный растлитель. Со мной дело ясное: я давно перешел тот рубеж, когда мой разум подсказывал мне слова оправданий. Я принимаю себя таковым, каким создала меня природа. Повторюсь: я греховен и искушен. Но Сильфида! Каковы ее нравы? Инспектриса, должная по образу, поведению и душевному складу скорее напоминать мадонну, ту «священноликую» избранницу, коя достойна взять на себя роль хранительницы «святая святых»: девственности, доверенных ей сирот. А кем же оказалась сия богиня и жрица неискушенных весталок? Падшей женщиной, распутницей, блудницей Вавилонской и сводней! Она – изысканная и коварная «мамочка» этого, изуверски слаженного борделя. Борделя, прикрываемого столь высоким авторитетом и щедрыми средствами. А как же княгиня? Неужто Калерия Витольдовна, эта добродетельная и строгая начальница, не догадывается о той ужасной и гнусной игре, которую ведет ее родная племянница? А я? Какая же я скотина!
Утром, взглянув мимоходом на Дарью Наумовну, я понял по ее блуждающей и откровенной улыбке, что она каким-то образом видела все, что происходило в голубой комнате. «Она подглядывает! Наверняка у нее есть такая возможность. Там много картин. Отчего бы в них не проделать смотровые отверстия? Она хозяйка диковинного дома, в котором многое устроено мудро».
Потом мои мысли упорно и своевольно уносились к прекрасному телу Леночки Морозовой. Ее свежесть и юная неопытность даже теперь, спустя пару часов, заставляли волноваться все мои члены, а душа моя трепетала так, как никогда ранее. Я обнаглел настолько, что вспомнил и о том, что кроме Леночки у Дарьи Наумовны наверняка есть и другие приживалки. Кажется, Гурвич Юлия… Я живо помню эту черноволосую кокетку с ослепительно белой кожей. Неужели и она?! Я бы и с ней хотел. Ведь это наверняка можно устроить. Боже, что я несу! А если кто-то узнает? Та же княгиня или Чернов. Ведь это же будет скандал. Но ведь сама Сильфида так спокойна и уверена в собственной безнаказанности, стало быть, у нее есть основания не опасаться разоблачения. С этими мыслями я и уснул, едва добравшись до своей постели. В этот день мои лекции начинались в три часа пополудни.
Проснулся я с головной болью, во рту было сухо и противно. Я провел свои уроки без особого энтузиазма, стараясь не вызывать девочек отвечать уроки. Порой мне чудилось, что все знают мою постыдную тайну, и меня ждет жестокое и неминуемое разоблачение. Девичьи лица то казались мне ликами неискушенных ангелов, смотрящих прямо в душу: кротко и беззащитно. То мерещилось, будто осенний день согнал серые тучи и дождь прямо в классную комнату, и оттого менялись и образы моих учениц. Они становились осмысленными, подозрительными – презрительные усмешки кривили девственные губы. «Неужели придет час, когда лучшие из вас падут жертвами чьей-то безумной похоти? – думал я. – Кто следующая? Эта? А может, вот эта, с серыми глазами? Ведь каждая из них так свежа и изыскано красива… Господи, о чем я только думаю?»
Мои мысли внезапно прервал визит Чернова. Он принес мне пару хрестоматий по языкознанию и бодро поинтересовался тем, когда же я приступлю к работе над диссертацией. Я вспомнил о своем обещании. К счастью, в этот день меня более не тревожили мысли о моем преступлении. Весь вечер и половину ночи я провел за книгами и рукописями. Рано утром Чернов постучался ко мне в комнату.
– Не удивляйтесь, голубчик, моему раннему визиту. У меня сегодня утром одна лекция в третьем классе, – проговорил он бодрыми голосом. Его длинный, с горбинкой нос и вправду делал его похожим на янычара. – Покажите-ка, с чего вы начали и сколько страниц наваяли?
Немного волнуясь, я показал инспектору свои рукописи.
– Ну вот! Это же другое дело! Ай, да молодца! Батюшка, а я и не знал, что вы так талантливы и умны. И каков подходец! Да, это именно то введение, кое я и желал видеть. А первая глава: и по лексике прошелся, и синтаксис захватил… – Чернов пробегал глазами исписанные листы и расплывался в благодушной улыбке. – Так, так… А здесь что? Правильно: честное благородное, все правильно…
Моей радости не было предела. Гордыня моя раздулась до таких неимоверных высот, что я казался себе не просто скромным учителем, а непризнанным гением, чья гениальность раскрылась не сразу, а таким вот, диковинным образом. И в этом мне помог тот, чье трудолюбие и скрупулезность я принял вначале за въедливость и педантство. Как я мог тогда возмущаться поступками этого незаурядного ученого? Ведь отчасти под его чутким руководством и благодаря собственным незаурядным способностям, я наконец-то обрету ту степень общественного признания и те награды, кои заслуживаю уже много лет. Все мои труды и научные изыскания не прошли даром! Вот когда пригодился мне весь десятилетний опыт и пытливость исследователя живого русского языка. О том, что совсем еще недавно я имел удовольствие познакомиться с кровавыми письменами моего нынешнего патрона и недавнего зоила[62], я как-то позабыл. Будто то был сон.
