После казенной еды все это великолепие казалось мне очень изысканным, столь же изысканной была и сама хозяйка. Она ласково предложила мне поужинать вместе с ней. Еда была не только красивой, но и потрясающе вкусной. Меня все время не оставляло ощущение крайнего удивления. Я, в общем-то, обычный, небогатый человек, учитель русской словесности, вел жизнь скромную, скорее аскетичную. И такие барышни, какой мне чудилась Дарья Наумовна, племянница старой княгини, могли появиться разве что в моих самых смелых и необузданных фантазиях, если не снах. Да и по-правде говоря, таких персонажей я не видел даже во сне. От Сильфиды шло какое-то небесное сияние, черты красивого лица приковывали мой взор. Она ела тарталетки, округляя пухлые чувственные губы, а во мне просыпалось дерзкое и всесокрушающее желание отбросить все приличия и поцеловать эти самые губы. За время, проведенное в сиротском училище, я, кажется, уже сумел справиться с ужаснейшей плотской тягой, доводившей меня в прежнее время до безумия. Когда, насмотревшись на нежные лики курсисток, я шел вечерами в дом терпимости и там сбрасывал свое напряжение. Признаюсь: мне нелегко давалось преподавание в женских заведениях, ибо каждое плечико со спущенной пелеринкой, тонкие пальцы, перемазанные чернилами, ножка с перевязью узких туфелек, доводили меня до жутких и отчаянных страданий в собственной комнате.
Признаюсь, господа, я вожделел многих курсисток. Нет, я не пал столь низко, чтобы увлекаться детьми… Меня более привлекали первокурсницы. Как часто, в те пенаты, где мне доводилось служить, залетали пташки довольно зрелых форм, чьи черты, стать и грация будто созданы лишь для того, чтобы дерзкий приап алкал их нежную плоть. О, женщины! – коварство ваше имя. Даже самые юные избранницы Венеры, зубрящие стихи к моим урокам, выводящие пером буквы в диктантах, порой лукаво усмехались, глядя мне не в лицо, а прямо в душу. Они будто знали, насколько я желал их тела. Что они видели и знали, взращенные в строгости аристократических семейств, об искусстве соблазнения? И меж тем каждая из них уже чуяла свою природную суть, суть Евы, погубившей сердце Адама. Еще большим предметом, возбуждающим мои фантазии, я бы сказал более – тайные мечты, были девичьи дортуары. Как часто, проснувшись среди ночи, я мечтал оказаться среди строгих рядов из кроваток юных курсисток. О, эти дортуары – мое проклятье и погибель! Но я, кажется, уже об этом говорил. Простите, я повторяюсь, господа. Но к этой теме мы, увы, еще вынуждены будем вернуться.
А теперь к Дарье Наумовне…
Она взяла в руки серебряный колокольчик и позвонила им. Тут же в комнату вошла горничная – юная и хорошенькая. Весь ее вид, одежда и даже цвет камлотового платья, белый передничек с пелериной, отчего-то так напомнил вид институтки. Да что там говорить, девушка эта и была институтка! Это была Леночка Морозова, та самая воспитанница, коя отсутствовала на многих моих занятиях. От удивления я даже привстал: «Курсистка, и вдруг здесь! Я помню, мне что-то говорила классная дама о том, что несколько пансионерок проживают в доме Дарьи Наумовны».
Меж тем Леночка сделала глубокий книксен и, потупив глазки, стала прислуживать нам за столом. Я ошарашено поглядывал то на хозяйку дома, то на юную деву. Леночка наливала чай, ставила блюдца с печеньями, фарфоровый сливочник, полный тугих, желтоватых сливок, серебряные ложечки, а сама чуточку улыбалась и украдкой поглядывала на меня.
– Merci, ma chère, этого достаточно, – ласково, но вместе с тем повелительным тоном, тоном госпожи, проговорила Дарья Наумовна. – Можешь идти к себе.
И как только Леночка скрылась за плотными шторами, ведущими в другую комнату, Дарья Наумовна обратилась ко мне:
– Родион Николаевич, вам, верно, уже доложили, что я здесь завела такую моду: с десяток, полтора курсисток старших классов проживают прямо у меня в доме. Дело в том, что училище переполнено, и не всем сиротам хватает места. Маленьких я к себе не беру, ибо это – хлопотно. А вот со старшими я охотней нахожу общий язык. Они почти уже взрослые девушки. Я многому их обучаю: быть горничными, гувернантками, экономками, уметь вести хозяйство, уметь шить, готовить, уметь угождать мужчинам…
– Даже это? – очевидно мои брови полезли вверх.
– А что вас так удивляет, дорогой мой Родион? – она впервые просто так назвала меня по имени. И в этот самый момент, прямо под столом, я почувствовал, как маленькая обнаженная ножка, сбросив туфельку, потянулась к моей ноге. Вы даже представить себе не можете, господа: ее ножка уперлась прямо в мой пах.
Я растерялся настолько, что подавился тарталеткой и закашлялся.
– Мы не договорили… По выражению вашего лица и заданному вопросу, я делаю вывод, что вы, Родион Николаевич, находите предосудительным то, что я уделяю достаточно внимания воспитанию этих девушек в качестве будущих жен, матерей и…
– Нет, ну что вы, – поспешно отозвался я, – в этом нет ни капли предосудительного. Просто вы так странно сказали: «угождать мужчинам», и я подумал…
