Но Пауль протянул ко мне руку, заботливо и нежно цокая языком, и вместо того, чтобы убежать или убить его, я опустилась перед ним на колени и разрыдалась, уткнувшись в шерстяную ткань его пальто, а он гладил меня по волосам и успокаивал меня, как ребенка.
– Habe ich dich erschreckt? Es tut mir leid [47], – прошептал он.
Позже вечером он смог сесть и попытался съесть белку, которую я поймала и приготовила для него, но во время приступа он сильно прикусил язык, и ему было больно.
– Was war das? [48] – спросила я.
Он посмотрел на меня с удивлением и восхищением.
– Was war das? – повторил он, как будто смакуя мои слова и размышляя над ними. Он поставил тарелку на землю рядом с собой и в изнеможении растянулся на одеяле. – Das… war…
Он посмотрел на огонь, а затем из одного его глаза выкатилась слеза. Потом из другого.
– Mein problem [49].
Я кивнула.
– Проблема, – повторила я, сообщая, что поняла это слово.
Он полез во внутренний карман куртки и вытащил небольшой квадратик бумаги. Мгновение он смотрел на него, затем протянул мне. Я взяла его.
Это была черно-белая фотокарточка с молодой женщиной. Она была хорошенькой, с гладкой белой кожей, умными и добрыми глазами.
– Йохана, – сказал он тихим голосом. – Йохана. Ich wollte sie heiraten [50].
Зная, что я не понимаю, он сжал безымянный палец и приложил его к сердцу.
– Aber… – сказал он, грустно качая головой, – aber nein [51].
– Nein? – переспросила я.
– Mein problem, – сказал он, качая головой и неуклюже вытирая слезы мозолистой стороной руки. – Nein.
Я сидела тихо, и, как это часто случалось, Пауль, казалось, забыл о моем присутствии. Он опустил голову и заплакал. Я не могла вспомнить ни одной песни и поэтому начала напевать без слов. Этот мотив насвистывала Пироска, когда ходила по кухне или отбивала белье на веревке. Он всегда успокаивал меня, до сих пор я его не вспоминала, чтобы не ворошить болезненные воспоминания.
Я нерешительно протянула руку. Мне было страшно. Если для него была так важна его Йохана, то, может быть, я ему совсем ни к чему?
Я коснулась руки Пауля, и он тут же взял ее в свою и крепко сжал. Медленно и осторожно, как лесной зверь принюхивается к ветру, я придвинулась ближе и легла рядом с ним. Он поднял свое одеяло и привлек меня к своему теплому телу. Устроившись рядом с ним, я прижалась щекой к его щеке, чувствуя жесткую щетину его бороды и его дыхание на изгибе своей шеи. В ужасе и отчаянии я приподняла его лицо, ощущая пальцами его сильную челюсть. Я приложила свои губы к его губам и почувствовала, как ломается и переворачивается какая-то часть меня, она безвозвратно ускользнула и растворилась в нем, чтобы никогда больше не разлучаться и не чувствовать себя в безопасности.
После этого мы каждую ночь согревали друг друга, и часто, прижимая мои губы к его губам, я чувствовала сладость и боль, доводившие меня до слез.
Когда же он спросил меня в следующий раз: «Warum isst du nicht vor mir?» [52], я ушла в лес и вернулась с маленьким пушистым зверьком.
Я села перед ним.
– Моя проблема, – сказала я.
Пауль посмотрел мне в глаза и тихо кивнул.
Я поднесла мертвое животное ко рту и почувствовала, как мои потайные кровяные зубы в полной готовности выдвигаются вперед. Глядя Паулю в глаза, я открыла рот и позволила ему увидеть их. Затем я аккуратно проткнула кожу животного и стала пить.
Потрясение слабо отразилось в его глазах, но тем не менее я заметила его. Я положила животное на землю и испугалась, ужасно испугалась того, что он может сказать или сделать, и от страха по моему лицу скатилась слеза.
Пауль протянул руку и сильными грубоватыми пальцами вытер слезу с моей щеки, затем осторожно притянул меня к себе и заключил в объятия. Мы долго лежали вместе, и я плакала и слушала его песню.
Как мне описать комнату, где я сейчас нахожусь? Действительно ли я здесь, или я сплю и мое бессознательное рисует в моем воображении безумные фантазии? Нет. Это место реально. Я знаю, потому что, опустив взгляд, вижу выступившие от холода на коже бугорки. Я знаю, потому что чувствую запах.
Квартира находится в одном из заброшенных многоквартирных домов, которые я видела из окна машины. Стены, когда их удается разглядеть за грудами мусора – деревянными досками, разобранной посудомоечной машиной, пришедшими в негодность провисшими стеллажами, – испещрены неровными шрамами от вырванной электропроводки. Окна нет. Стекло и рама исчезли, а часть стены вокруг выбита, как будто кувалдой. К стене привинчена шурупами полупрозрачная красная занавеска, закрывающая дыру; ее полощет ветром то внутрь, то наружу, так что она напоминает запирающий клапан внутри бьющегося сердца. На потемневшем от грязи полу валяются окурки, мусор и сотни бумажных полотенец, скомканных и заляпанных кровью.
