Бог безвременья полностью

Я смотрела, как он рисует – поначалу это мешало ему, но я сидела неподвижно, как затаившийся олень, и в конце концов он забывал обо мне. Я хотела видеть то, как он создает картины от начала и до конца. Он был изумительным художником, мастером, всецело поглощенным своим делом, как и мой отец, и, следя за его работой, я обретала душевное спокойствие.

Сначала он обгоревшим концом палки набрасывал на деревянной доске эскиз будущей картины, потом разворачивал кусок кожи с узкими кармашками, из которых торчали длинные тонкие кисти, брал их и осторожно окунал в цветные жидкости, которые кропотливо готовил, и, наконец, начинал писать красками поверх угольного наброска.

Шли недели, я продолжала наблюдать и молча подходила все ближе и ближе к Паулю, когда он работал. Мне хотелось знать и видеть все. Как ему удавалось сохранить картину неизменной, ведь солнце заставляло тени танцевать и перемещаться по местности? Как ему удавалось изображать текущую воду? Почему деревья вдалеке действительно выглядели на его картинах далекими?

И вот однажды Пауль вырезал из дерева доску, сделал шаг вправо и вырезал еще одну. У костра он обуглил концы двух палочек. Опустившись на одно колено, он протянул мне инструмент, как мужчина преподносит девушке цветы. Взяв его, я смущенно покраснела, не в силах скрыть свою радость. С тех пор мы рисовали вместе, положив краски и кожаную сумочку с кистями на камень или пень между нами.

Рисуя, я забывала обо всем. Я забывала вкус пепла отца во рту и посиневшее мертвое тело матери Мерси, лежащей на корабельной койке, и то, какой маленькой казалась Мерси, когда мы с Агостоном уезжали, оставив ее одну на причале с братом на коленях. Забывала о Вано и Пироске и о том, что те люди сделали с ними. Забывала о боге безвременья, который скитается по миру, истекая слюной и завидуя тому немногому, что принадлежит простым смертным, хватает дома, детей и возлюбленных и, как деликатесы, опускает их в свою огненную глотку. Забывала о себе, о перенесенной боли, о моих слезах. Забывала обо всем на свете, кроме деревьев, травы, неба и солнца передо мной, и чувствовала себя свободной, как нигде и никогда. По крайней мере, пока не заканчивала рисовать.

Прохладным утром ранней осенью мы с Паулем сидели рядом и рисовали. Когда мы проснулись, на земле лежал иней, и свет казался чистым и твердым, как стекло. Время от времени приходилось складывать руки и согревать их своим дыханием, а колени мы прикрыли шерстяным одеялом. Солнце вышло из-за туч. Свет скользнул по последним листьям, цепляющимся за деревья, и коснулся моей кожи своим теплом, но вдруг Пауль рядом со мной издал странный звук.

Я обернулась и увидела, как его рука дернулась, и кисть оставила на прекрасном лесном пейзаже неровную коричневую полосу. Я повернулась к нему. Он смотрел вперед поверх своей картины с выражением полного изумления на лице. Из его рта исходили странные звуки. Я посмотрела на небо, куда он смотрел, но там ничего не было.

– Пауль? – спросила я, а я редко заговаривала.

Вдруг он снова выставил руку с кистью вперед. Его веки опустились, он начал дергаться и дрожать.

– Пауль!

Он упал вперед, смахнув краски и кисти с камня. Его тело растянулось на земле, глаза так и оставались полузакрыты, судороги не прекращались.

– Пауль! – снова закричала я. – Пауль! – и опустилась на колени рядом с ним, гладя его напряженное трясущееся тело. Но я ничего не могла поделать.

Наконец, он обмяк и замер. Сжатые челюсти ослабли, из уголка рта по подбородку стекала кровь. Я подняла его и отнесла в наш лагерь, где укутала колючим шерстяным одеялом, а потом развела костер.

Он проспал несколько часов. Когда он проснулся, то лишь слегка приоткрыл глаза и лежал, завернувшись в одеяло, сонно глядя на меня, пока я не заметила его и не улыбнулась.

Я подошла к огню, прихватив его записную книжку, в которой сделала несколько быстрых набросков пером. Я села рядом с ним на землю и протянула ее, открыв на моей странице с Паулем. Вот Пауль спит, завернувшись в одеяло. Пауль склонился над деревянной дощечкой с тонкой кистью в руке. Пауль сидит и щурится на солнце. Широкая переносица Пауля. Полные изогнутые губы Пауля, густая щетина его бороды и усов.

Он с трудом перевел на меня взгляд.

– Хорошо-о-о, – прошептал он.

При звуке его голоса меня охватило непонятное чувство, и болезненная волна поднялась в моей груди. Большие, тяжелые слезы закапали из моих глаз. Я боялась. Только сейчас я поняла, что, пока он спал, а я разводила костер, тщательно накрывала и укутывала его одеялами, то изо всех сил гнала прочь мысли о том, что он может меня покинуть, что я больше не услышу его голоса. Яростно вырвавшиеся наружу слезы были слезами облегчения, ужасного и болезненного. Мне хотелось бежать, бежать от страха потерять его и радости оттого, что он вернулся. Мне хотелось никогда его не встречать, хотелось его убить, задушить его собственным одеялом, чтобы никогда больше не бояться его потерять.