– Такой талант у моей прекрасной Никто! Она сидит и рисует рядом со мной, ее пейзажи совсем не похожи на мои, но такие настоящие. Это ежедневно напоминает мне о многообразии мира и о том, как по-разному можно говорить о нем. Это напоминает мне о том, что у меня есть выбор.
Я улыбнулась его словам, но мне стало стыдно. Он не знал моего настоящего имени, я до сих пор не открылась ему, а теперь выставила его глупым в письме.
Перевернувшись на бок, я лежала в темноте, зная, что должна сказать ему – он заслужил любить настоящего человека с таким же именем и историей, как у него самого, – и в то же время зная, что не сделаю этого. Я не могла, пока бог безвременья бродит во тьме, возможно, ища меня, а может быть, жадно мечтая о том, что отберет у меня в следующий раз. Анна и Аня, два человека, которыми я была, потеряли всё – всё, что они любили, самым ужасным образом было уничтожено, сгорело в огне. Я не могла рисковать. Я не смею дышать слишком глубоко, ступать слишком громко. Если я перестану быть призраком и стану собой, то не привлеку ли к себе излишнего внимания? Будь я мудра, я бы ни к чему и ни к кому не привязывалась. Моя любовь к Паулю, то, как сильно, до боли, он был мне дорог, как я боялась его потерять, была непростительной глупостью. Я уже и так рисковала слишком многим.
Мы достигли окраины города, подножия горы и опушки деревьев, откуда были видны хижины, пастбища, бесплодные зимние поля и колокольня церкви. Дальше я не пошла, да и Пауль не настаивал, так что мы разбили лагерь на границе леса на склоне горы над городом. Мы сложили наши картины в одну стопку, Пауль взял их и свою связку писем и отправился в город, чтобы продать картины и купить нам теплую одежду.
Впервые с тех пор, как Пауль вытащил меня из воды, я осталась в лагере одна. Тусклый белый зимний свет падал откуда-то из-за сосен, и два дятла, один рядом, другой издалека, перестукивались друг с другом на расстоянии.
Я вспомнила звук шагов мужчин из деревни, которые размеренно шли по лесу к хижине Пироски. Та деревня мало чем отличалась от этого городка. Здесь наверняка тоже найдутся свои серпы, тесаки и огонь. Что, если они каким-то образом обнаружат, что я здесь? Что, если они начнут пытать Пауля и он признается, что связался с бесовским отродьем?
Чтобы скоротать время, я принялась обустраивать нам с Паулем ночлег. Хотелось переночевать в чем-то попросторнее брезентовой палатки, в которой мы спали обычно. Я выбрала несколько упавших деревьев, сделала из них жерди, обрубив до нужной длины топором, связала с одного конца, а затем подняла и поставила каркас для шалаша, как учил меня Пауль.
Пока я работала, в лесу что-то двигалось, оттуда доносились какие-то звуки. Ничего нового. Я всегда слышала звуки леса. Я слышала, как белки перебирают коготками, карабкаясь по стволам деревьев в сорока метрах от меня, но иногда слышала и другие звуки, более медленные, более осмысленные и тяжелые. Услышав их, я прекращала работать и прислушивалась, неосознанно затаив дыхание.
Закончив с шалашом, я достала книгу и решила порисовать, чтобы ни о чем не думать. Какое-то время это помогало, но потом я отвлекалась, мысли начинали блуждать, и через какое-то время я обнаруживала, что моя рука неподвижно застыла на бумаге. Где-то слева хрустнула ветка, и я снова задержала дыхание, ожидая нового звука, но его не последовало.
Подойдя поближе к огню и накинув на плечи шерстяное одеяло, я постаралась дышать помедленнее, чтобы сдержать бешено колотившееся сердце и мечущийся, как кролик, разум. Я попыталась рассчитать, сколько времени потребуется Паулю, чтобы закончить свои дела, и откуда ждать огонек, когда он вернется.
Я подняла взгляд от костра, и мое сердце екнуло от испуга – сухие лозы, обвивавшие скалу напротив, так походили на лицо. Я старалась не думать о том страшном лице, лице, которое смотрело на меня из воды – грязная кожа, черные глаза, – но все равно видела его. Зачем Вано вообще рассказал мне о Чернобоге? Лучше бы мне никогда не слышать о нем, не знать о его существовании и его ужасном могуществе.
Послышался звук шагов, такой явный и отчетливый, что я оглянулась в надежде, что вернулся Пауль, хотя, конечно, было еще слишком рано.
– Пауль? – позвала я, но никого не увидела. – Пауль, это ты?
Я поднялась на ноги, и одеяло упало с плеч, живот подвело от страха. Ошибиться я не могла: это точно был звук шагов. Какое-то время я стояла без движения. Наконец я взяла небольшой топорик Пауля, лежавший по другую сторону костра, и медленно и тихо пошла в лес.
Животные спрятались. На ветках не было ни единой птицы. Ничто не шевелилось. Даже дятлы замолкли.
