– Чернобог, – прошипела я дрожащим шепотом. – Это ты? День и ночь ты шагаешь ко мне издалека и не даешь мне покоя ни на мгновение. Чего ты хочешь от меня? Ты и так уже отобрал у меня все, что мог.
Деревья застыли в молчании.
–
И тут передо мной появился кружащийся в воздухе одинокий белый комочек пепла, медленно-премедленно падающий с неба.
В ужасе воззрившись на предзнаменование, я подняла руку, чтобы поймать пепел, он закружился в потревоженном воздухе и упал на мою ладонь. И тут откуда-то из-за деревьев на меня вдруг налетело что-то огромное и грациозное, как танцор.
Я вскрикнула и замахнулась топором.
Я бегу по заснеженному лесу. Или лес засыпан пеплом? Я исхожу потом и смахиваю мелкие белые хлопья, собирающиеся на ресницах. Позади слышится размеренная поступь – терпеливая, неторопливая, горячая, – потом она оказывается рядом со мной, потом впереди. Я бегу, но ужасно медленно. Луна смотрит вниз своим бледным безжалостным лицом. Вдруг появляется река. Я падаю в ее широкие черные объятия.
Просыпаюсь лицом вниз в воде. Открываю глаза – и вижу чужие открытые глаза. Грязное лицо, студенистый плывущий мох, чернильные глаза. Оно не выражает ничего. Это лицо вечности.
Я кричу и не могу остановиться.
Я просыпаюсь, подскакивая на своей постели со сдавленным криком. Боль отдает в запястья и предплечья. В утреннем полусумраке я поднимаю руки вверх, мои кисти обмякли от боли. Они выглядят так, как будто отдельно от остального моего тела побывали в автокатастрофе. Пальцы коричневого цвета от земли и травы. Мои ногти, или то, что от них осталось, разодраны, потрескались и почернели от запекшейся грязи и крови. Маленький желтый листочек прилип между большим и указательным пальцами.
В панике сажусь, кладу свои грязные зудящие руки, как двух подстреленных голубей, на колени и смотрю на них с недоверчивым ужасом. В ногах кровати видны полосы травы и грязи. Мои ноги тоже облеплены землей.
Испуганная и растерянная, спотыкаясь, иду в душ, подставляю под струи горячей воды израненные руки и смотрю, как они смывают грязь с моей кожи. Вокруг водостока вода темнеет, а зеленые травинки прилипают к стенкам ванны.
Когда горячая вода заканчивается, я выхожу из душа. Перевязываю те пальцы, которые пострадали больше всего, а затем медленно одеваюсь, с трудом застегивая пуговицы. Внутри черепа бушует подобие электрической бури, мягкий утренний свет с улицы кажется болезненно ярким. Я вспоминаю о выпитой прошлой ночью крови неизвестного происхождения. Остальные ночные воспоминания отрывочны и причудливы: свет фар на темной проселочной дороге, луна, беспорядочно кружащаяся по небу, как йо-йо, деревья, трава и грязная земля. Я изо всех сил оттираю мочалкой грязные следы на ковре, стаскиваю с кровати грязные простыни, хотя с забинтованными руками это делать не так-то просто.
Внизу, на первом этаже, ужасно холодно. Дрожа, я иду на кухню – дверь, ведущая из кухни на задний двор, распахнута настежь, и через нее в дом задувает ледяной ветерок. Следы, грязные следы – очевидно, мои собственные – ведут от двери и дальше по плиткам пола.
До возвращения детей еще несколько дней, и в пустом доме время тянется, как медленный лихорадочный сон или мучительная ломка наркомана, с той лишь разницей, что я не понимаю ее причины. Дикий голод причиняет мне неимоверные мучения, его не утолить никаким количеством пищи.
Я работаю над картиной с надгробием, но по памяти работа идет крайне медленно, к тому же голод и страх постоянно уводят мою мысль в сторону. Из окон я периодически вижу кошек. Они появляются поодиночке, бесцельно расхаживают среди деревьев, трутся выгнутыми спинами о древесную кору, мяукают. Я несколько раз пыталась заманить их в дом, но с таким же успехом на моем месте могла бы быть росомаха. При каждом моем приближении кошки тут же начинают шипеть, разворачиваются и убегают. Это так странно и унизительно. Лучше не обращать на них внимания.
В отсутствие кошек приходится охотиться. За последние три ночи я потратила на охоту, наверное, двадцать изнурительных и безрезультатных часов. Я потеряла форму. У меня нет прежней ловкости и сноровки для этого занятия. В первую ночь, в понедельник, я поймала оленя и выпила его всего до последней капли. Это была удача, но мне давно не доводилось делать чего-то столь неприятного. Я смотрела в его большие мудрые глаза и видела их глазами моих детей. Чудесными, волшебными. И, пока пила, представляла, как дети пронзительно кричат в ужасе и смятении.
