Утром торговцы фруктами аккуратно складывали пирамиды из апельсинов, яблок и лимонов рядом с ящиками с малиной, клубникой и черникой. Цветочники расставляли на булыжной мостовой ведра с цветами, словно яркие одеяла. Торговцы специями открывали мешки с пряностями и вонзали в середину каждого металлическую ложку.
Я решила пойти в город и попытаться найти посыльного, чтобы наконец отправить письма Пауля и несколько его картин Йохане или детям Йоханы, или детям ее детей. Это был мой долг. Я должна была сделать это давно.
Сначала я постаралась привести себя в порядок. Нашла горный ручей, искупалась в нем и постирала одежду, заплела свои длинные волосы, а затем, содрогаясь от страха, отважилась войти в город. Я решила пойти туда, где все собирались по утрам, в здание с вывеской «Кафе», надеясь, что там принимают письма или скажут, куда мне пойти.
На улице толкались и суетились люди, мимо с пугающей скоростью проносились велосипеды, звеня колокольчиками, и раздавались голоса на мелодичном языке. Некоторые провожали меня, женщину в мужской одежде, с рюкзаком и снегоступами посреди лета, взглядом, но никто со мной не заговорил.
Внутри кафе в большом зале вдоль одной стены стояла длинная деревянная стойка, в остальной его части были расставлены столы и стулья, где сидели мужчины, пили и курили сигареты.
У стола стояла молодая женщина в фартуке, ловко складывавшая в него грязную посуду. Я подошла к ней и остановилась, засмотревшись на ее платье. На нем были крошечные, совершенно одинаковые розочки – сотни розочек. Почему-то это озадачило меня больше всего, что я видела до сих пор. Как можно нарисовать столько одинаковых рисунков на платье? На это уйдет год, если это вообще возможно, но тогда платье будет слишком дорогим для прислуги в трактире.
Она подняла голову и сказала мне что-то, чего я, конечно, не поняла, но тон у нее был приятный, и я вынула стопку писем Пауля и показала ей. Она снова заговорила и ткнула большим пальцем через плечо, в сторону двери. Я посмотрела на нее извиняющимся взглядом и сказала на языке Пауля, что не понимаю.
Женщина подняла голову.
– Es-tu Allemand? [62] – спросила она, изогнув брови.
Она щелкнула пальцами в поисках слов на немецком языке.
– Deutsch? Kommst du… au Deutschland? [63]
Я помотала головой. Я не знала, где находится Германия, но знала, что я не оттуда.
– Вы говорите по-немецки? – спросила я ее на этом языке.
Она поморщилась и сжала два пальца в воздухе.
– А по-английски? – попыталась я.
– Anglais? Ah! Vous êtes Américain? [64] – переспросила она с внезапным воодушевлением и в восторге схватилась за сердце. – Я обожаю Джеймса Кэгни и… и Барбару Стэнвик, и всех американских актеров!
Для меня это был все тот же поток неразборчивых звуков с вкраплением пары незнакомых имен. Даже если бы я говорила тогда по-французски, то все равно ничего бы не поняла. Я ведь никогда не видела ни электрической лампочки, ни кино. Мне еще только предстояло впервые посмотреть фильм – что стало для меня настоящим откровением – и узнать, что такое киноактер. Я неопределенно покачала головой.
Молодая женщина, видимо, наконец смирилась с тем, что я ее не пойму, сняла фартук, постучала по стопке писем в моей руке и жестом пригласила меня следовать за ней. На пути к двери она окликнула старика, который эмоционально разговаривал с другим мужчиной за одним из столиков в углу. Он помахал ей, не поднимая глаз.
На улице женщина повела меня через площадь среди шумной толпы утренних покупателей, по узкой мощеной улочке в лавку, стены которой были увешаны сотнями маленьких металлических почтовых ящиков, а мужчина с намасленными волосами, перегнувшись через прилавок, разговаривал с другим мужчиной с такими же блестящими волосами.
Первый мужчина прервал разговор на полуслове и оглядел меня сверху донизу, приподняв бровь, как будто был лично оскорблен моим видом, но женщина что-то резко сказала ему, и он смягчился. Она взяла у меня письма, а я поспешно вытащила из рюкзака картины, которые собиралась послать вместе с ними. Когда женщина увидела лежащую сверху картину, она ахнула и нежно взяла ее в руки.
– О-ля-ля! – восхищенно сказала она, разглядывая маленький деревянный квадратик и переводя взгляд с него на меня. С жадностью она выхватила из стопки другие картины и разложила их на прилавке. Сначала она говорила что-то мне, затем двум мужчинам, которые смотрели на картины с почти таким же восхищением. Женщина даже окликнула молодого человека, работающего на сортировке почты, и он подошел и присоединился к восхищенной толпе.
