Выбравшись из-за деревьев на высокий засушливый склон прямо под вершиной, я завороженно наблюдала, как самолет мчался вперед по небу. Только когда он улетел далеко и превратился в маленький черный крестик, мой взгляд упал на широкую долину, которая лежала внизу. Передо мной раскинулась, быть может, на сотню миль изрытая и тлеющая земля, в порезах и заплатах, как будто по ней прошелся со скальпелем и иглой небрежный хирург, а из длинного уродливого рубца, тянувшегося прямой линией до самого горизонта, струились бесчисленные ядовитые желтые клубы дыма.
Это был восточный фронт войны, настолько масштабной, тщательно спланированной и механизированной, что я и представить себе не могла. Первая мировая война, «Великая война» – позже я научилась называть ее так, как будто в ней было что-то от величия и благородства, а не только ужас и скорбь. Я вновь погрузилась в человеческую иллюзию времени и географии. Сделав несколько шагов, я оказалась, не подозревая об этом, в невообразимом и ужасающем будущем с летающими приспособлениями, фронтовыми траншеями и ядовитыми газами.
Это было для меня слишком. Я отвернулась и пошла назад, в тихий лес с деревьями, скалистыми склонами и снежными уступами, где могла еще немного побыть вдали от времени. И снова уселась перед своей картиной, взяла кисть и погрузилась в рисование, забыв обо всем.
В отличие от Пауля, я не хранила свои картины. Я сохранила стопку его картин и пачку его писем, а свои работы оставляла там, где писала их. Они тянулись за мной следом – произведения искусства, которым было суждено разложиться в лесной подстилке, чтобы снова стать единым целым с тем, от чего они были отделены, чтобы изобразить его. Искусство – странная вещь. Художник должен отойти от предмета и создать другой предмет, не являющийся этим предметом, чтобы выразить стремление к нему. И каким-то образом так можно испытать – пусть даже совсем ненадолго – единение.
В своих странствиях я забрела в местность, где лес стал сплошь сосновым, а горные вершины даже летом щеголяли белыми снежными шапками. Подъем становился все круче. Идти этим путем было трудно и мучительно, поэтому я и пошла по нему, но, к моему удивлению, он привел меня к людям.
На опушке леса я наткнулась на виноградник – ряды узловатых лоз с широкими блестящими листьями и плодами. Ничего подобного я никогда раньше не видела. Откуда-то из середины виноградника доносился смех, детский смех, и какой-то странный дребезжащий звенящий звук, источник которого я даже предположить не могла.
Заинтригованная, я вгляделась в виноградник, и через мгновение в моем поле зрения появились дети и какая-то механическая конструкция. На металлическом каркасе, установленном на больших тонких колесах, ехали девочка и мальчик. Это был велосипед, и дети с визгом и хохотом катались на нем по неровной земле между рядами лоз.
Я некоторое время наблюдала за ними, пока мальчик не свалился с велосипеда и не уселся в пыли, рыдая над разбитым коленом. Девочка взяла его за руку, они развернули велосипед и скрылись среди виноградников.
Много лет я избегала людей и их поселения. Я не заходила в них с детских лет, и мысль о том, чтобы сделать это, приводила меня в ужас. Но велосипед и дети, их смех что-то всколыхнули во мне, встряхнули что-то давно забытое, замерцавшее теперь во тьме моей памяти: детское счастье. Чувство, которое я испытывала в двенадцать лет, когда бежала рядом с Эру быстрее ветра, или чувство полета, когда качели, подвешенные к дереву, несли меня вперед и назад, а руки брата толкали меня, семилетнюю, вверх, так что ноги касались зеленой листвы. Этот проблеск чувства –
Сначала я сказала себе, что буду только смотреть, давать пищу своим голодным глазам, а затем уносить ее с собой обратно в одиночество. В течение нескольких дней я бродила по окраинам городка, наблюдая, как горожане ходят по своим делам и общаются. Мне попадались другие велосипеды и другие дети. Я нашла место, откуда был виден центр городка – перекресток мощеных улиц, застроенных каменными зданиями.
Одежда, которую носили мужчины, сильно отличалась от одежды Пауля. На головах у них были маленькие круглые шляпы, куртки, которые аккуратно складывались на груди, как конверты. Женщины одевались в яркие платья, их лодыжки выглядывали из-под юбок, а губы были ярко-красного цвета.
Постепенно я составила представление об общей планировке городка. Из одной лавки выходили люди с длинными буханками хлеба, а из другой пахло рыбой. Витрина еще одной лавки была увешана веревками с колбасами. В окне первого этажа высокого здания виднелась вывеска «Кафе», здесь люди собирались по утрам, а у таверны в центре города – по вечерам.
