Даже усталость не помогает. Я просыпаюсь пару раз в неделю в грязи и крови, не способная даже рыдать от дикого отчаяния. Я забаррикадировала дверь своей спальни, забаррикадировала коридор, заднюю дверь. Но, очевидно, во сне мне вполне хватает сил и ума, чтобы разобрать построенное днем. Что я делаю по ночам, когда покидаю дом, следуя непонятному зову? Обворовываю кладбища? А что еще? И почему я возвращаюсь совершенно физически измотанной?
Кажется, будто все винтики в основании моей жизни вдруг разболтались, все веревки ослабли. Иногда ловлю себя на том, что прислушиваюсь, жду в напряжении последнего щелчка, когда последняя веревка лопнет, и я сорвусь в свободное падение.
Так проходит день за днем, приближаются праздничные каникулы, долгие и унылые, и все же есть надежда, что тогда я успею во всем разобраться, решить свои проблемы и встать на ноги. Так не может продолжаться дальше, мой голод все сильнее, и с каждым днем мне все сложнее контролировать его. Я уже сталкивалась с этим и видела, чем это заканчивается, – слишком много раз. Самообладание – такая слабая защита, а чудовище внутри, которое нужно усмирить, так могущественно и неутомимо. Есть ли надежда на то, что я справлюсь с этим, или все чудовища в конечном итоге должны быть упрятаны глубоко в лабиринты, где могут бушевать и пировать в неистовстве, подальше от невинных жертв? Неужели я, как минотавр, только обманывала себя, надеясь, что смогу вернуться из изгнания?
Дважды на одной неделе и трижды на следующей Кэтрин звонит и спрашивает, смогу ли я посидеть вечером с Лео. Иногда это еженедельный сеанс терапии, иногда визиты к врачу или физиотерапия для спины. Дважды она звонит, говоря, что у них с Дэйвом только что была неприятная ссора и Дэйв ушел, оставив ее одну с Лео, – не могла бы я зайти?
Меня должно это раздражать, но я благодарна. Я предпочитаю вечера с Лео одиночеству. Я боюсь своего дома, боюсь темноты и тишины, еще больше боюсь того оглушительного взрыва звуков, который заставляет меня носиться вверх и вниз по лестнице и по темным коридорам в поисках места, откуда завывает дьявольская сигнализация, включившаяся по необъяснимой команде и так же беспричинно замолкающая, – а потом на меня снова лавиной обрушивается тишина и погребает под собой. Не знаю, что бы со мной стало без этих вечеров у Хардмэнов.
Один раз Кэтрин звонит в слезах. Я нахожу ее за кухонным столом с бокалом вина. Лео сидит перед телевизором.
– Он отказывается идти к терапевту, – говорит Кэтрин, откидывая непослушную прядь волос, упавшую ей на лицо. По щекам стекают водянистые следы туши. Я сажусь напротив нее за стол. – Простите, понимаю, что злоупотребляю вашим вниманием, но я… – Она вытирает один глаз и останавливается, хотя слезы продолжают литься. – У меня действительно нет никого, с кем я могла бы поговорить об этом.
Она права, это злоупотребление, и мне ужасно не по себе, но я, конечно, не могу в этом признаться.
– Не говорите глупостей, – говорю я. – Вам не за что извиняться. Я рада вас выслушать. Почему он отказывается?
– Я все испортила, сказав терапевту то, чего не следовало говорить, – продолжает она. – Дэйв взбесился, назвал меня лгуньей, клялся терапевту, что я сказала неправду, а потом, в машине, Дэйв просто сказал, что больше мы не будем ходить на сеансы. Он сказал, что все это было пустой тратой времени и с него хватит.
– Мне очень жаль, Кэтрин, – говорю я, а затем сама задаю вопрос, потому что мне кажется, что я должна это сделать. – Что вы сказали терапевту, что его так расстроило?
– Что он пытался меня задушить.
Тревога, я уверена, явно отразилась на моем лице.
– Кэтрин, это очень серьезно.
– Да, но я не должна была этого говорить. Точнее, следовало сказать, что он положил подушку мне на лицо секунд на пять, а затем убрал ее, так что на самом деле вовсе не пытался меня задушить, но в тот момент я не знала этого. Эти пять секунд я думала, что умру.
– Как и любой другой на вашем месте.
– Он сказал, что это была просто шутка. Мы поспорили в постели, он разозлился, и это была «шутка», типа: «Я мог бы запросто убить тебя!»
Она подносит бокал ко рту.
– Ха-ха, – безразлично говорит она и отпивает. – Я сказала, что ему нужно поработать над темой для своих шуток.
– Кэтрин, – нерешительно предлагаю я, – вы когда-нибудь думали уйти? Шутка или не шутка, это крайне неприятно слышать. Я думаю, что вы должны отнестись к этому со всей серьезностью.
– Не знаю, – отвечает она. – Все, что у нас есть, принадлежит ему. Он зарабатывает все деньги. Раньше у меня была отличная карьера в дизайне, но я не работала несколько лет. Я чувствую себя совершенно профессионально непригодной. Быть матерью-одиночкой так страшно… и
– Я уверена, что Дэйв все равно будет вас обеспечивать. Возможно, вам не придется съесть ни одного хот-дога.
Кэтрин, кажется, даже не слышит меня. Она задумчиво отпивает вина, встает, идет к буфету и приносит второй бокал для меня.
