Удары он тогда не считал. Просто с ужасом ждал, когда же что-нибудь хрустнет. Запястье — и чёрт бы с ним. Но они пытались попасть по лодыжкам и коленям. Сначала ногами. И когда он защищал колени и лодыжки, получал по рёбрам. Больно, но совсем не страшно, только дышать трудно. Страшнее всего было ощутить удар по ногам. Хотя и глупо — шансов выжить всё равно не было. Ему рассказали, что будет дальше. С ним. И рассказали, как именно будет.
Жаль, он тогда не сразу вспомнил какие-нибудь ругательства на английском. Корейский они не знали, а он из-за боли и страха не мог переключиться на английский. Ну а когда смог и вспомнил, прилетело по голове. По голове тоже было совсем не страшно. Он хотел умереть быстро. До того, как ему переломают ноги. До того, как сделают всё остальное.
Но и сейчас, и тогда всё это было как в тумане. Тяжёлое дыхание, удары, смех, тёмные пятна перед глазами — фон. Отчётливее всего Чонин помнил именно страх и ожидание, когда вот-вот хрустнет и сломается. Левая нога или правая. Ожидание даже не боли, а просто сигнала, после которого всё потеряет смысл. И непонимание — за что?
Момсен всё говорил, рассказывал про тех, кого нашли, и про тех, кого ещё не, а Чонин пытался дышать. Просто дышать. Если сделать вдох и досчитать до восьми, а потом задержать дыхание на восемь, выдыхать тоже надо на восемь. Ждать опять восемь — и вдох на восемь. Если дышать вот так — с интервалами по восемь секунд — отпустит. Обязательно. Надо только дышать — и страх уйдёт вместе с воспоминаниями. Или станет слабым.
— Я не верю, что тебе…
“…пять… шесть… семь… восемь… выдох”.
— Ты ведь понимаешь, что…
“один… два…”
— …надо поймать убийцу…
“Он не убийца”.
Чонин сбился и невольно коснулся пальцами воротника рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. Чтобы дышалось легче.
Момсен свернул к пятачку у выезда с моста, развернул машину носом к мосту у самого бордюра и остановил. Чонин едва не рванул прочь из машины, но заметил несущийся по дороге фургон. Смог сделать вдох и подождал, пока фургон промчится мимо, обдав раскалённым воздухом даже через стекло, тогда только распахнул дверцу, встал ногами на бордюр, дверцу захлопнул и поспешил убраться подальше от дороги. Момсен бросил на крышку багажника синюю папку и оглянулся.
Чонин сначала отошёл к парапету, посмотрел вниз, а после вернулся к машине. Раз уж Момсен торчал у багажника, Чонин подошёл туда.
Под его взглядом Момсен поёжился и отступил на шаг — к бордюру.
— Так о чём вы хотели поговорить? Или только затем приехали, чтобы рассказать мне о несчастных жертвах?
Не отпустило до сих пор, хотя на воздухе дышалось легче, чем в машине.
— Я хочу, чтобы ты дал показания против Криса Ву.
— С какой стати?
— Потому что он убил. Больше некому.
— И у вас есть доказательства?
— Есть. Ты. — Момсен сунул руки в карманы и нервно поджал губы. — Он из-за тебя их убил, ведь так?
— Я ему не кровный родственник, чтобы из-за меня убивать. — Чонин перевёл взгляд на синюю папку, потом вновь глянул на Момсена. Он был уверен в Крисе. Уверен, что нет у Момсена никаких доказательств.
— Зато он гей. Я, конечно, иначе себе представляю парней, на которых западают геи. Симпатичная мордашка там, не знаю, все такие манерные и милые. Ты больно резкий и… гм… грубоватый на лицо. И взгляд у тебя такой, что вряд ли у какого гея встанет. Но чёрт их знает. Да и подростки выглядят тонкими и нежными.
— Тогда я, тем более, вас не понимаю, инспектор.
— Перестань. В суде вкусы геев никого интересовать не будут. И всем наплевать, что там в тебе такого разглядел Ву. Важно только то, что он убил шесть человек после того, как эти шестеро…
— …едва не убили меня? — любезно подсказал Момсену Чонин. — Причём доказательств этого у вас нет. Что дальше? Какие показания я должен дать?
Момсен вздрогнул, когда за его спиной промчалась машина, но к Чонину не шагнул, остался на месте. Боялся, что ли? Или подозревал за компанию с Крисом?
— У меня две версии. Первая такова: он с тобой как-то развлекался в своём извращённом вкусе, потом взбесился, когда его едва не лишили игрушки, и убил. Не знаю, что он заставлял тебя делать. Угрожал, например, и заставлял удовлетворять его ртом.
Чонин как раз думал, стошнит его от той мерзости, до которой додумался Момсен, или всё-таки нет. Желудок вроде справился, но привкус желчи во рту ощущался ярко и отчётливо.
Момсен ни черта не знал о Крисе и не смел так говорить. Крис был лучше него в тысячу раз.
— Слушай, не дури мне голову, идёт? Ты вернулся спустя столько лет, но снова живёшь с Ву. Не без причины же?
— Он присматривает за мной, — ледяным тоном отчеканил Чонин, продолжая смотреть прямо на Момсена. Отмечал нервозность и скрытую злость в движениях и взгляде.
— Ну конечно. Как он тебя заставил? Пригрозил, что изнасилует и сделает калекой?
Чонин медленно сунул руки в карманы джинсов. Чтобы не врубить кулаком в челюсть. Крис не взял даже то, что ему предлагали. По доброй воле. Чонин был в долгу, но Крис не взял. Он не хотел никаких жертв. Просто любил. И принадлежал только Чонину. Весь. Никому больше. И скрепил это кровью.
