Чонин повернул голову и смерил любопытного не в меру студента тяжёлым взглядом. Обычно этого хватало, чтобы его оставили в покое. Хватило и на сей раз.
Чонин дописал лекцию по истории искусства в тишине и покое и глянул на время. Последнее занятие. И как раз удастся заскочить в магазин на углу неподалёку от дома и купить что-нибудь, из чего они потом с Крисом соорудят неплохой ужин.
Чонин завернул к куратору перед уходом. Куратор с порога осчастливила его новостью по поводу Испании, поскольку на открывающих дебютных выступлениях присутствовал гость из той самой Испании, положивший глаз на Чонина.
— Осталось только подтвердить стартовый бюджет и расписание съёмок. Если получат добро, то с нового года роль официально будет твоя. Конечно, придётся много заниматься и готовиться, но, думаю, ты справишься.
Чонин брёл к выходу и размышлял над тем, как преподнести новость Крису.
Ехать в Испанию прямо сейчас не требовалось, но скоро — придётся. И это почти на год. Честно говоря, оставаться целый год без Криса не хотелось совершенно, но сможет ли Крис поехать с ним? И захочет ли вообще? Крис всю жизнь провёл в Канаде, да и не угадать, как он отреагирует. Крис — он такой. Непредсказуемый. То трясётся над ним, то орёт на весь дом как потерпевший, то рвёт и мечет из-за ерунды, то тискает так, словно вот-вот навеки расставаться надо, то на руках носит и зацеловывает до изнеможения, то ещё что-нибудь внезапное отмачивает… А ещё иногда так смотрит — буквально раздевает взглядом, а через минуту отдаётся с таким пылом, что у Чонина всё тело звенит, как струна.
Сплошные острые ощущения.
И противоречивая надёжность. Потому что Крис — он такой. Как скала. Если пообещал, то костьми ляжет, но сделает. Главное, не предавать и ценить. Иначе убьёт. Он может. Не из ненависти. От боли. Боль Крис всегда переносил плохо. Не только свою, но и чужую, которую считал своей.
От боли хёна надо оберегать…
— Ким Чонин?
Он сразу узнал этого человека, хоть и видел всего несколько раз.
— Инспектор Момсен… Вы просто шли мимо или с прицелом?
— Мне нужно поговорить с тобой. О том самом деле. Пока неофициально.
Хотелось послать Момсена к чёрту, потому что Чонин не имел ни малейшего желания говорить о “том самом деле”. Но даже сквозь раздражение он понимал, что лучше согласиться. Да и Крис всегда говорил, что не стоит создавать полиции дополнительные сложности — это их привлекает и раззадоривает.
— Где и когда?
— Я на машине. Просто отъедем куда-нибудь, где поспокойнее, и где никто не помешает.
Чонин устало кивнул и зашагал следом за Момсеном, пытаясь угадать, какие же вопросы он услышит.
Момсен остановился у потрёпанного автомобиля. Машина была настолько старая, что Чонин даже не смог определить марку и модель. Момсен сам распахнул дверцу и жестом предложил Чонину забраться в салон.
Чонин первым же делом уткнулся взглядом в бардачок с отломанной крышкой. Внутри валялась пластиковая белая баночка. В таких обычно продавали витамины или какие-нибудь таблетки.
Момсен уселся за руль, завёл машину на удивление без проблем и выехал на дорогу.
— Куда поедем? — сразу спросил Чонин, чтобы сориентироваться и прикинуть, сколько времени уйдёт, чтобы добраться до дома и на чём.
— Даже не знаю… — Момсен поджал губы, размышляя. — Мы на направлении Торонто. Мост на выезде подойдёт. Сегодня жарко, а там как раз ветерок будет.
Чонин отвернулся к окну. Он не представлял, зачем Момсену говорить с ним и о чём. Чонин уже и лиц той шестёрки толком не помнил. Он помнил лишь само действо. Момсен своими намёками и появлением только всколыхнул всё это. И от воспоминаний у Чонина неприятно сводило пальцы на руках. На левой нудно ныл мизинец.
— Ты ведь понимаешь, — негромко заговорил после перекрёстка Момсен, — тем детишкам было по шестнадцать, как и тебе тогда. Совсем дети. Нельзя же так вот всё бросить и ждать, пока тела будут найдены. Их родные всё ещё надеются… И они же учились вместе с тобой. Неужели ты…
Чонин сжал кулаки и уставился прямо перед собой, отчаянно отгоняя прошлое подальше. Смотрел, как в бардачке перекатывалась баночка, вспыхивая то белым боком, то яркой наклейкой. На минуту помогло, потому что точно такую же наклейку Чонин видел во Франции. Его сосед по комнате был помешан на лекарствах и всерьёз полагал, что болен всем на свете. Чонин заметил ту баночку из-за наклейки как раз. Больно уж яркая и симпатичная, как будто для детей.
— Они ведь ничем не отличались от тебя по большому счёту, — продолжал вещать Момсен, которого Чонин в мыслях уговаривал заткнуться. Потому что — отличались. И чем больше Момсен давил на жалость, тем отчётливее в памяти звучали оскорбления и смех. Им тогда было очень весело. Всей шестёрке. Настроение у них испортилось только поначалу, когда Чонин выбил двоих из игры. Одного — надолго, второго — на время.
