В мыслях у Гвидона мелькнуло шаловливое личико с чуть раскосыми глазами, веселая улыбка на ярких розовых губах, стройное длинноногое тело, едва прикрытое платьицем из рыжего меха… Нет, были у Смарагды еще кое-какие достоинства, кроме способности превращать простые орехи в золотые. Но не то что сказать вслух, даже довести до конца эту мысль он не мог, когда в его объятиях была Кикнида. Страстная любовь Гвидона делала ее во всем правой в его глазах. Одно ее слово могло перевернуть все, о чем он думал многие дни перед этим, и всему придать совсем иной вид. Мысленно он просто отбросил и Смарагду, и все, что она говорила, и снова обнял Кикниду.
– Тебя одного я люблю! – отрывисто шептала Кикнида, целуя его. – Будем мы с тобой жить-поживать… Ох, Алатырь-камень! – Вдруг она отстранилась и закрыла лицо руками. – Как мне завтрашний день пережить! А если он убьет тебя, милый мой, сокол ясный! Не буду жить тогда, умру с тобой вместе, пусть нас в одной могилке похоронят! Что мне за жизнь, зачем мне жизнь без тебя! Ни на белый, ни на темный свет и не взгляну больше!
– Да с чего же он меня убьет? – Гвидон отвел ее ладони от лица; в слезах ее темные глаза мерцали черными бриллиантами, слезинки на черных ресницах искрились каплями росы. – Я не такое уж дитя беспомощное! Уж ты-то должна в меня верить!
– Ты, душа моя, ты рожден самым сильным витязем на свете! – Кикнида с пылким восхищением обняла его опять. – Да и волот уж больно могуч! Его простым оружием не сразить…
– Так у меня непростое есть! – Гвидон засмеялся. – Есть у меня такое, что любого волота сразит, в камень обратит!
– Что же это? – Кикнида немного отстранилась и в изумлении взглянула ему в лицо. – Где же ты такое достал?
– У Солнце-князя самого! – Гвидон показал вверх, туда, где за несколькими слоями мироздания Солнце-князь сейчас спал на белой облачной перине, видя во сне, будто едет по серому небу темного света. – Я у него в доме был! Он мне двенадцать своих волосков подарил, небесные кузнецы из них стрелы выковали. А такими стрелами не то что волота, – он понизил голос и зашептал ей на ухо, – а сдается мне, и саму ту змееногую убить можно!
– Солнечные стрелы? – повторила Кикнида, в восхищении глядя на него. – Небесные кузне… Где же они сейчас, эти стрелы? Покажи мне! Никогда такого чуда не видывала!
– Да вот они.
Гвидон встал, взял с лавки резного хрусталя свой большой колчан и вынул из него другой, маленький, синей кожи. Раскрыл – и хрустальная палата озарилась еще более ярким светом, густо насыщенным пламенным оттенком.
– Ох! – Кикнида всплеснула руками. В ее глазах отражалось и восхищение, и боязнь. – Это верно… такого ни одному волоту не одолеть… Ну теперь я спокойна! – Она бросилась к Гвидону повисла у него на шее. – Милый мой, желанный! Теперь я спасена, и город наш спасен! Ступай на бой смело, не бойся ничего – если и будет трудно, я тебе помогу! Вдвоем с тобой одолеем волота проклятого, не сомневайся! Завтра же выйдем на вольный белый свет! Не могу дождаться!
– А чего дожидаться? – Гвидон бросил синий колчан на скамью, чтобы не мешал, и обнял ее. – Авось не проведает это чучело каменное, что ты здесь со мной, с твоим супругом законным!
– Один ты для меня на свете, я вся твоя!
Кикнида игриво засмеялась, глаза ее заискрились, и Гвидон ощутил то блаженство взаимной любви, что всякого, смертного и бессмертного, наполняет невиданной силой.
В белом свете Солнце-князь потягивался, готовясь проснуться, сестра его, Заря Утренняя, уже чесала косы перед тем, как выйти за порог и осветить земной мир, но пока там царила тьма. В Подземье сумрачный день клонился к вечеру, князь Гвидон, зачарованный ласками своей жены, спал глубоким сном и не слышал, как супруга, прильнувшая к его груди, тихонько выскользнула из его объятий, поднялась с кровати и прокралась к окну. Распахнула его во всю ширь, выглянула наружу. Народ давно разошелся, площадь была пуста. Напротив светились оконца княжеского терема: Тарх не спал, ожидая ее. Но возвращаться к нему было еще рано.
Легко Кикнида вскочила на хрустальный подоконник, сжалась в комок, потом раскинула руки… и наружу, за окно, вылетела белая лебедь. Неслышно, как видение, она покружилась над площадью, и кругами же стала подниматься. Все выше и выше, к здешнему сумрачному небу, так что хрустальный терем превратился в мерцающую далеко внизу звездочку, а потом пронзила сумрак белой крылатой стрелой и исчезла.
Теперь вокруг нее простиралась бархатная тьма, а лебедь летела все выше. Скользя в лунных лучах и пронзая их, она взмыла под самый хрустальный свод, сквозь черную пустоту, мимо серых колышущихся гор, навстречу мигающим звездам. Среди мрачных вершин пробивалось серебряное сияние и делалось сильнее с каждым взмахом лебединых крыльев. Вот далеко впереди показалась повозка из серебра, запряженная двумя медлительными волами; рога их были золотыми, глаза и носы черны, а подкованные серебром копыта высекали искры из темных ночных туч. Путь их был недалек от завершения, позади восточный край неба уже побелел, освещенный взором Зари Утренней.