Но, стыдился Гвидон своей беспомощности или гордился заслугами, мысли его то и дело сворачивали к Кикниде, вспыхивало волнение, тревога, тоска. Сватаясь, он пообещал идти за ней хоть за тридевять земель – и выполнил обещание. Но любит ли она его так же страстно? Да, уверенно отвечало сердце. Она не может обмануть. Разве раньше у него хоть раз были причины усомниться? Она всегда была с ним ласкова – и в облике лебеди, и тем более когда стала девой. Сама красота ее дарит счастье, ради этого можно все ей отдать, все простить, на все решиться. Разве это красноглазое идолище – ей пара? Он избавит ее от волота, и они вновь заживут у себя на острове, счастливее прежнего.
А Смарагда лжет. Она сама любит Тарха и потому завидует сестре…
Но если бы точно знать, что Смарагда лжет, а Кикнида жаждет освобождения… Его силы утроятся, удесятерятся, если только он будет знать…
В хрустальную палату скользнул еще один гость – Гвидон заметил робкую старушку в большом темном платке. В душе что-то дрогнуло: за время этого путешествия он привык настороженно относиться к безобидным старушкам. Взглянул ей в лицо – не одноглаза ли?
И увидел темные глаза, сияющие звездами… Все лицо старухи вдруг показалось мороком – не бывает у старух таких глаз…
Гвидон невольно встал, не сводя с нее взора. А старушка проскрипела:
– Князь ты мой прекрасный, сделай милость, выслушай меня наедине, я тебе свое горе поведаю!
– Идем! – Дрожа от волнения и надежды, Гвидон указал ей на дверь той белой опочивальни.
Вдвоем со старушкой они вошли туда, и едва Гвидон затворил дверь… Старушка повернулась вокруг себя, вытянулась вверх, стала выше и стройнее. Исчез темный платок, мелькнули по воздуху две черные косы, перевитые жемчугом – перед ним встала царевна-лебедь в платье голубой парчи с серебром, узорном, словно песня зимы. Безупречный овал лица, темные брови-стрелы, чуть приподнятые верхним концом, яркие пухлые губы, темные глаза-звезды…
– Кика!
– Гвидоша!
Они бросились друг другу в объятия – это вышло само собой, Гвидон даже не успел подумать. А потом думать стало незачем: он целовал ее, Кикнида так же жарко отвечала на его поцелуи, прижималась к груди, давая понять, что это не видение.
– Дорогой мой! Желанный мой! – воскликнула она, едва смогла заговорить. – Я знала, знала, что ты придешь за мной! Я верила! Твое слово княжеское… Как я томилась, как смотрела в оконце всякий день… Уж и не упомню, как долго – долго для меня это время тянулось, без тебя!
– Долго же я тебя искал! Знала бы ты, сколько мы дорог прошли – я и отец. Но я бы и вдвое больше прошел, лишь бы тебя отыскать. Видела бы ты, что с нами было! Нас чуть тетки не съели – материны сестры в такие чудища превратились, и все съесть норовят! А еще я с коршуном…
Но тут Гвидон осекся: вспомнились попреки, что ты, мол, дитя, и он сам себя упрекнул: истинное дитя, все о себе, все бы хвастаться! И, сам себя перебив, заботливо спросил:
– Ты-то здесь как, желанная моя? Лебедушка моя белая, как тебе здесь жилось-то, у этого чудища? Не мучает он тебя? Ты на воле? Я думал, он тебя в темнице томит…
На миг Гвидон растерялся: вспомнилось, как она вышла из опочивальни, имея вид хозяйки дома, а вовсе не пленницы.
– Ох, желанный мой! – Кикнида припала головой к его груди. – Так держал бы он меня в темнице, идолище поганое, кабы я вид подала, до чего он мне противен! День за днем я слезы проливала, только следила, чтобы не узнал волот проклятый! А не то разгневался бы, засадил бы меня в темницу глубокую, там уж и ты бы меня не отыскал, и я бы тебе помочь ничем не смогла. Приходится притворяться, будто люблю его, да на самом-то деле тебя одного я люблю, тебя ждала всякий день, всякий час!
– И я тебя люблю! – твердил Гвидон, потрясенный зрелищем расстройства той, кого привык видеть спокойной, мудрой, уверенной, способной любое чудо тут же вынуть из широкого рукава. – Ты мне всего на свете дороже, для тебя все отдам. Но как он сумел тебя вместе с городом унести? Он такой чародей могучий? Сильнее твоей матери?
– Так еще бы!
Кикнида подвела Гвидона к кровати и усадила, не выпуская его рук.
– Его мать – богиня змееногая, что сидит на самом дне мира, старше и сильнее ее никого нет, ни в каких мирах! Она для сыночка своего что хочешь сделает. Он давно уже ко мне присватывался, да я не хотела с ним в темном свете жить. За то и отец меня бранил, за то мы и ссорились. Хотел он меня силой во тьму утащить и Тарху отдать – в тот самый день, когда мы с тобой на берегу повстречались.
– Но ведь говорили… – заикнулся Гвидон, – будто та драка поддельной была…
– Да кто говорит-то? – Кикнида не дала ему закончить. – Тарх, чудовище это?
– Еще Смарагда…
– Ты ее больше слушай! – убежденно и презрительно ответила Кикнида. – Не даром ее в белку превратили – ум-то у нее беличий! Завидует она мне, что я старше, и сильнее, и красивее ее. А пуще того завидует, – она прижалась к груди Гвидона и зашептала, – что меня и Тарх любит, и ты, сокол мой ясный! А в ней-то что хорошего – только зубы острые да колесом ходить горазда!