Их необходимо рассматривать таким образом, чтобы острия вертикальных клиньев были направлены книзу, а горизонтальных – вправо, так же как и углы, образуемые двумя знаками. Если соблюсти это правило, то можно убедиться в том, что все клинописные надписи расположены не вертикально, а горизонтально и что фигурки на геммах и цилиндрах не являются определяющими для направления надписи.
Следующий его вывод – клинописные тексты надо читать слева направо – для европейца звучал как нечто само собой разумеющееся.
Но все это еще не было расшифровкой. Оставался последний, решающий шаг. То, что Гротефенд сумел его сделать, свидетельствует о гениальности. Гениальность, помимо всего прочего, предполагает способность видеть в сложном простое, в конструкции – принцип действия. Идея, осенившая Гротефенда, была действительно гениально проста.
Вряд ли можно предполагать, рассуждал он, что традиционные тексты на могильных памятниках (а лежавшие перед ним клинописные тексты были копиями надгробных надписей) сильно изменялись на протяжении веков. Ведь на его родине каноническому «спи спокойно», начертанному на надгробиях дедов и прадедов, по всей вероятности, предстояло появиться и на могильных камнях детей и внуков.
Почему бы тогда постоянно встречающейся на новоперсидских могилах надписи не звучать примерно так же и на древнеперсидских, если верно, что один из столбцов текста написан по-древнеперсидски? Почему, собственно, персе-польские надписи не могут начинаться так же, как известные ему надписи на персидских могилах более позднего времени:
царь
иначе говоря, со стереотипной родословной?
Мысль эта была гениальным продолжением высказанной еще до Гротефенда гипотезы, что одна из наиболее часто встречающихся в клинописных текстах группа символов, возможно, имеет значение «царь». Это была продуктивная мысль, ибо она неизбежно приводила к следующему заключению: если первое слово в надписи – это имя царя, то следующий знак – косой клин – должен быть разделителем слов, а одно из стоящих далее слов должно означать «царь» и еще несколько раз повториться в дальнейших строках текста.
Мы не можем здесь подробно воспроизвести все умозаключения и проследить весь, нередко весьма сложный, ход мыслей Гротефенда. Скажем одно: не нужно обладать большой фантазией, чтобы представить себе чувство торжества, охватившее молодого помощника учителя, когда он, отделенный тысячами километров от тех мест, где находились оригиналы его текстов, и тремя тысячелетиями от эпохи, когда они были написаны, убедился в том, что его гипотеза верна.
Впрочем, это слишком сильно сказано. Правда, Гротефенд убедился, что порядок слов, который он предположил, существует. Убедился он и в том, что группа символов, которая должна была означать «царь», повторяется неоднократно. Но кто согласится посчитать эти факты окончательным доказательством? И наконец, чего он, собственно, достиг своими открытиями?
Проверяя полученные результаты, Гротефенд обратил внимание на то, что почти на всех табличках имелось только два различных варианта первой группы символов. Сколько он ни сравнивал их, все время сталкивался с теми же вариантами, с теми же начальными словами, которые, согласно его теории, должны были означать имя царя. Больше того, он нашел надписи, в которых одновременно присутствовали и тот и другой вариант.
Мысли Гротефенда мчались, перегоняя друг друга. Ведь если исходить из его собственной теории, это могло иметь только одно объяснение: все монументы и памятники, с которых скопированы надписи, попавшие к нему в руки, принадлежали всего двум царям. Разве не представлялось весьма вероятным, что в тех случаях, когда на табличках имена стояли рядом, речь шла об отце и сыне?
Когда имена упоминались порознь, то после одного из них следовали символы, обозначающие «царь», а после второго эти символы отсутствовали. Если придерживаться его теории, то схематически это должно было выглядеть так:
Не следует забывать, что все сделанные им до сих пор умозаключения были всего только гипотезой, в основу которой легли лишь некоторые самые общие наблюдения над группировкой отдельных знаков, их повторяемостью и последовательностью.
Можно себе представить, какое волнение охватило Гротефенда, когда при проверке приведенной нами схемы он вдруг совершенно ясно увидел путь к доказательству, к бесспорному, обоснованному доказательству своей гипотезы. Пусть вдумчивый читатель, родившийся в век ребусов и головоломок, прежде чем двигаться дальше, тоже попробует отыскать решение. Итак, что же прежде всего бросается в глаза?
