Мулы по брюхо проваливались в трясину, и, когда Стефенс и Кезервуд, пытаясь им помочь, слезали с коней, колючие растения царапали их лица и руки. Томительная жара и духота вызывали апатию и усталость. Над болотами плясали тучи москитов – предвестников лихорадки.
Еще за 100 лет до экспедиции Стефенса испанские путешественники свидетельствовали, что климат тропической низменности «истощает силы мужчин и убивает женщин при первых родах, быки теряют в весе, у коров пропадает молоко, куры перестают нестись».
Природа ничуть не изменилась со времен Кортеса. И если бы не гражданская война, которая с самого начала обрекла на неудачу дипломатическую деятельность Стефенса и не оставила ему иного выбора, кроме как отдаться страсти к путешествиям, он, возможно, повернул бы назад.
Стефенс принадлежал к числу людей, которые и в самых тяжелых условиях не теряют восприимчивости к очарованию новизны. Тропический лес не только изматывал нервы и таил в себе опасные неожиданности – он был в то же время на редкость притягательным для зрения, слуха и обоняния.
Из низин тянуло запахом прелой земли. И каких только здесь не было деревьев: красное, кожевенное, камышовое! Раскинув гигантский шатер из двенадцатиметровых листьев, стояли пальмы. Внимательный наблюдатель мог увидеть и орхидеи. Кое-где виднелись ананасы, похожие на горшки с цветами.
А когда к вечеру лес наполнялся звуками, можно было услышать вопли обезьян-ревунов, выкрики попугаев, кваканье, визг, рычание и даже внезапно обрывающиеся приглушенные предсмертные стоны загнанного хищником животного.
Стефенс и Кезервуд пробивались сквозь дебри, которые, как говорится, и в дурном сне не привидятся. Исцарапанные до крови, заляпанные грязью и тиной, с воспаленными глазами, они шли и шли вперед. Неужели здесь, в этих джунглях, в этом заколдованном мире, который, казалось, всегда был таким, находились когда-то каменные здания, большие каменные постройки?
Стефенс не кривил душой. Он честно признавал, что чем глубже внедрялся в зеленое царство, тем сильнее им завладевало неверие: «Должен сознаться, мы оба – и Кезервуд, и я – несколько сомневались в успехе и, продвигаясь к Копану, скорее надеялись, нежели ожидали обнаружить там чудеса».
Но наступил момент, когда чудеса стали явью.
Разыскать в незнакомом лесу остатки древнего сооружения, немого свидетеля давно прошедших времен, конечно, интересно. Такая находка дает пищу уму. Тем не менее никому не придет в голову называть это чудом.
Однако Стефенсу, который объездил чуть ли не половину Востока и посетил почти все места, где были найдены остатки древних цивилизаций, довелось, когда надежда уже покинула его, найти нечто особенное, увидеть нечто такое, что в первый момент буквально лишило его дара речи. Когда же он пришел в себя и осознал, какое значение для науки имеет его открытие, то усмотрел в этом чудо.
Добравшись до реки Копан, путешественники заглянули в расположенную неподалеку деревушку, чтобы познакомиться с местными жителями – обращенными в христианство метисами и индейцами. Затем они продолжали свой путь в джунглях, пока внезапно не наткнулись на сложенную из четырехугольных каменных плит крепкую и хорошо сохранившуюся стену. Рядом с ней они увидели множество ступеней, которые вели к террасе, настолько заросшей, что определить ее размеры не удавалось.
Взволнованные этим зрелищем, но еще опасаясь дать волю чувствам (кто мог поручиться, что перед ними не руины старинной испанской крепости?), они свернули с тропинки и заметили, что их проводник, яростно работая мачете, прокладывает себе дорогу среди сплетения лиан. Еще несколько взмахов ножа – и он раздвинул гибкие стебли, словно занавес перед началом спектакля, и, будто представляя на суд критики свое произведение, указал на высокий темный предмет – deus ex machina[59] в истории этого открытия.
Когда Стефенс и Кезервуд при помощи мачете пробились поближе, они узрели стелу – высокий обелиск, какого им еще никогда не встречалось. Выполнен он был в художественной манере, с которой им не доводилось сталкиваться ни в Европе, ни на Востоке, о существовании которой в Америке они даже не подозревали.
Перед ними был каменный монумент с совершенно поразительной орнаментикой. Великолепие орнамента заставило их в первый момент даже усомниться в том, сумеют ли они этот памятник описать.
Четырехугольный обелиск (мы приводим данные последующих измерений) имел высоту 3,9 метра, ширину 1,2 метра и толщину 0,9 метра. Его сплошь покрывали скульптурные изображения. Эти крупные массивные скульптуры резко выделялись на фоне сочной зелени, окружавшей обелиск. В их выщербинах еще сохранились следы краски, некогда, вероятно, покрывавшей изваяния снизу доверху.
На фасаде выделялось рельефное изображение какого-то мужчины. Торжественно-серьезное выражение его лица внушало страх. С боков обелиск был весь испещрен загадочными иероглифами, сзади украшен скульптурами. «Ничего похожего нам видеть еще не приходилось».
