Разрушенный город лежал перед нами, словно потерпевший крушение корабль: мачты его потеряны, название неизвестно, экипаж погиб, и никто не знает, откуда он шел, кому принадлежал, как долго длилось плавание, что послужило причиной его гибели. Лишь по едва заметному, скорее даже предполагаемому сходству с известными нам типами кораблей можно с трудом догадаться о том, из каких краев был его экипаж, впрочем, ничего достоверного о нем мы, вероятно, так никогда и не узнаем.
Когда он, возвратившись назад, захотел посмотреть, каковы успехи Кезервуда, его глазам представилась странная картина. Художник стоял перед той самой стелой, которую они обнаружили первой; около него валялись бесчисленные листы бумаги. Чуть ли не по щиколотку в болоте, забрызганный с ног до головы грязью, надев из-за москитов, которых здесь была тьма-тьмущая, перчатки и закутав лицо, так что неприкрытыми оставались только глаза, он работал с сосредоточенной настойчивостью человека, решившего во что бы то ни стало, любой ценой преодолеть препятствия.
Кезервуд, один из последних великих рисовальщиков, творческая манера которых в какой-то мере отразилась еще в английских гравюрах начала XX века, заглохнув затем в формалистических экспериментах, очутился перед задачей, разрешить которую, казалось, был не в силах.
Дело в том, что мир образов, с которыми он столкнулся, нисколько не походил на все то, с чем ему приходилось встречаться до сих пор. Этот мир был настолько далек от европейских представлений, символов, идей, что карандаш буквально отказывался повиноваться. Не удавалось соблюсти пропорции, углы сдвигались, и даже камера-клара[60] – обычное в те годы вспомогательное средство – не позволяла Кезервуду добиться результатов, которые хотя бы в какой-то степени удовлетворили его.
Поди разбери, что там, собственно, такое – орнамент или какая-нибудь часть человеческой фигуры? А вот здесь – глаз, солнце или просто какое-то символическое изображение? А вот это? Голова животного? Допустим. Но где же водились такие звери? Плодом чьей фантазии явились эти ужасные морды? На какой почве возникли столь причудливые представления?
Используя в качестве материала камень, неизвестные скульпторы создали уникальные образы – подобных им мировое искусство еще не знало. «Казалось, – писал Стефенс, – будто идол чванится своим искусством, а две обезьяны, расположившиеся на соседнем дереве, смеются над ним».
Кезервуд трудился с утра до вечера. Наконец настал день, когда рисунок удался. Ему было суждено вызвать громкую сенсацию.
Но тут случилось нечто странное. Рассчитывая на помощь, Стефенс вступил в более близкий контакт с населением деревушки. Отношения развивались на дружеской основе, ибо Стефенс мог, в свою очередь, помочь местным жителям, как это нередко бывало с исследователями, медикаментами или добрым советом.
Потом начались распри. Вновь и вновь с редкой настойчивостью появлялся дон Хосе-Мария и предъявлял свои документы на право владения тем участком джунглей, где вели свои изыскания Стефенс и Кезервуд.
Из разговоров с ним выяснилось, что обнаруженные исследователями развалины совершенно его не интересуют и никогда не будут интересовать, что ему наплевать на всех найденных «идолов». Его надоедливость объяснялась просто-напросто тем, что он чувствовал себя ущемленным в своих правах собственника.
Понимая, что находится в стране, где политические страсти накалены до предела, Стефенс хотел любой ценой сохранить хорошие отношения с местными жителями. Это привело его к неожиданному решению: «Сколько вы хотите за руины?» – напрямик спрашивает он у дона Хосе-Марии.
Думаю, это было для него не менее неожиданно, чем для меня, и ввергло в смущение не меньшее, чем если бы я выразил желание приобрести в собственность его бедную старую жену, которую мы лечили от ревматизма… Казалось, он никак не мог решить, кто из нас двоих рехнулся. Приобретаемое владение не имело никакой цены, и потому мое предложение показалось ему подозрительным.
