Они решают отложить работу до следующего дня. Необходима помощь, и за ней придется сходить в деревню. Но вот идет какой-то метис, он одет лучше и ярче, чем их носильщики, да и другие местные жители, с которыми им доводилось встречаться. Может быть, он хочет им помочь?
Однако, приблизившись, смуглый незнакомец, представившийся им как дон Хосе-Мария, предъявляет документы на владение всем участком, от реки Копан и дальше, включая и тот район, в котором находятся найденные Стефенсом и Кезервудом монументы.
Стефенс хохочет. Мысль о том, что руины в джунглях могут кому-то принадлежать, кажется ему абсурдной. И когда дон Хосе-Мария начинает рассказывать, что ему приходилось уже слышать о монументах, Стефенс прерывает его на полуслове и отсылает прочь.
Однако вечером, лежа в маленькой хижине, Стефенс вновь возвращается к этому вопросу. Кому же в самом деле принадлежат эти руины? И, уже засыпая, он приходит к следующему категорическому выводу:
По всей справедливости они принадлежат нам. Хотя я не знал, как скоро нас могли отсюда попросить, я все-таки решил, что они должны принадлежать именно нам. Потом перед моими глазами замелькали какие-то неясные видения, мысли о славе и благодарности… Я натянул на себя одеяло и уснул.
На следующий день в джунглях раздались резкие короткие удары мачете. Индейцы пометили всего десяток деревьев. Когда одно из них срубали, оно в падении увлекало за собой остальные, разрывая сеть лиан и других вьющихся растений.
Стефенс наблюдал за индейцами. Он искал в их лицах следы той творческой силы, которая могла породить каменные изваяния. Этой чуждой, незнакомой творческой силе были присущи зловеще гротескные черты, однако она нашла свое выражение в такой высокохудожественной форме, которая не могла возникнуть вдруг, из ничего. Она могла вырасти лишь постепенно и на соответствующей почве.
Пока Кезервуд устанавливал свой мольберт, чтобы воспользоваться освещением, обеспеченным стараниями индейцев, Стефенс вновь углубился в джунгли.
Он дошел до стены на берегу реки. Она была гораздо выше, чем ему показалось в первый раз, и ограждала большую площадь. Стена очень сильно заросла. Казалось, что на нее нахлобучена огромная шапка из дикого терна. Пробиваясь сквозь заросли, Стефенс и сопровождавший его метис услыхали крики обезьян.
Мы впервые встретили здесь этих человекообразных. В окружении великолепных памятников они показались нам духами усопших, принадлежавших к исчезнувшему племени, духами, охранявшими развалины своих бывших поселений.
Затем Стефенс увидел строение, напоминавшее по форме пирамиду. Он пробился к широким ступеням лестницы. Они были искривлены, сквозь щели проросли молодые побеги. Лестница вела из сумрака кустарников ввысь, туда, где зеленели кроны деревьев, к террасе, которая находилась не менее чем в 30 метрах над землей.
Стефенс почувствовал головокружение. Какому народу принадлежали все эти сооружения? Когда он вымер? Сколько веков назад построили пирамиду? В какую эпоху, с помощью каких орудий, по чьему повелению и в честь кого были изваяны все эти бесчисленные скульптуры?
Одно представлялось несомненным: население единственного города, каким бы могучим он ни был, не могло создать все эти творения обособленно. За ними должен был стоять могущественный народ. И когда Стефенс представил себе, как много подобных, никому неведомых городов-развалин еще, быть может, ждут своего исследователя в джунглях Гондураса, Гватемалы и Юкатана, его бросило в дрожь при мысли о величии стоявшей перед ним задачи.
Его обуревали тысячи вопросов, но он не мог ответить ни на один из них. Он взглянул вниз, туда, где сквозь листву виднелись монументы.
