Стефенс был очарован и околдован, но, как истинный ученый, не спешил с выводами. Он позволил себе высказать только предварительное заключение, справедливость которого подтвердилась впоследствии.
Этот неожиданно найденный монумент… убедил нас в том, что предметы, которые мы разыскиваем, представляли бы существенный интерес не только как остатки цивилизации неизвестного нам народа, но и как памятники искусства. Наряду с вновь открытыми историческими документами все это явилось бы свидетельством того, что народ, некогда населявший континент Америки, вовсе не был «диким».
Но когда Стефенс, расчищая себе дорогу мачете, проник в сопровождении Кезервуда в гущу джунглей и обнаружил второй, третий, четвертый… в общей сложности 14 диковинных, украшенных скульптурами обелисков, один удивительнее другого, то пошел в своих выводах значительно дальше. Тогда он (напомним, что ему были хорошо известны египетские древности, он видел их собственными глазами и знал, какой высокой цивилизации они обязаны своим существованием) заявил, что многие из тех монументов, которые он нашел здесь, в джунглях Копана, «выполнены с гораздо большим вкусом, чем самые красивые монументы египтян, другие же по своим художественным достоинствам по меньшей мере равны им».
Для того времени это утверждение было чудовищно дерзким. Когда в одном из писем Стефенс поделился новостью о находках, его сообщения вызвали не только недоверие, но и смех. Был ли он в состоянии доказать то, что утверждал?
«С чего начать?» – спрашивал он себя, смущенный размерами монументов и непроницаемостью зеленых стен, которые их окружали.
Предприятие почти совершенно безнадежное. Руины разбросаны по всему лесу. Здесь, правда, есть река. Она впадает в тот же океан, на берегу которого лежит Нью-Йорк, но на реке – стремнины и пороги. Остается одно: распилить ту или иную статую и таким образом перевезти ее в качестве образца, а с остальных снять слепки… Ведь слепки из Парфенона, хранящиеся в Британском музее, считают ценными памятниками.
Однако впоследствии он отказался от этой мысли. Ведь с ним был Кезервуд, и он предложил рисовальщику приступить к делу. Кезервуд, автор великолепных зарисовок египетских памятников, пришел в замешательство. Хмурясь, он щупал каменные лица изваяний, таинственные иероглифы, причудливый орнамент, проверял вновь и вновь освещение, смотрел, как ложатся тени на великолепно изваянные рельефы, и качал головой…
А в это время Стефенс, не успокаиваясь, посылает проводника назад, в деревню, расспросить, не может ли кто-нибудь сообщить что-либо о таинственных статуях. Таковых не находится. Кто мог создать эти высокохудожественные произведения?
«Quien sabe?» («Кто знает?») – таков был стереотипный ответ. Вместе с метисом Бруно, деревенским портным, он забирается все дальше и дальше в джунгли и находит всё новые и новые статуи, стены, ступени и террасы.
Огромные корни низвергли с пьедестала один из монументов, вокруг другого обвились ветви, и он висел в воздухе, третий был опрокинут на землю и весь опутан вьющимися растениями. Еще один, наконец, стоял вместе с алтарем посреди целой рощицы деревьев, словно охранявших его покой и защищавших его, как святыню, от солнца. В торжественной тишине леса он казался божеством, погруженным в глубокий траур по исчезнувшему народу.
К тому времени, когда Стефенс вновь встретился с Кезервудом, он насчитал по меньшей мере полсотни стел, статуй и других древностей, которые требовалось зарисовать. Но Кезервуд, опытнейший рисовальщик Кезервуд вновь качает головой. Здесь рисовать нельзя: слишком мало света. Надо сначала наладить освещение. В этом сумраке из-за теней нечетко видны контуры.
