Он знает: впереди новый этап жизни. И перед его внутренним взором возникает огромный город, центр Европы, средоточие духовной, политической и культурной жизни.
Когда после семидесятичасовой тряски тяжелый экипаж, в котором он вместе с братом совершает путешествие, наконец приближается к Парижу, он успевает уже многое передумать, не раз переходя от грез к действительности.
Он видит пожелтевшие от времени папирусы. В его ушах звучат слова на добром десятке языков. Ему мерещатся камни, испещренные иероглифами, а среди них – таинственная стела из черного базальта, тот самый камень из Розетты, копию которого он впервые узрел незадолго до отъезда при прощании с Фурье. Письмена на этом камне буквально преследуют его.
Внезапно он наклоняется к брату и – это не вымысел – говорит вслух то, о чем постоянно думает, на что всегда надеялся и в чем сейчас вдруг обрел уверенность. «Я расшифрую их, – говорит он, – я расшифрую эти иероглифы, я уверен в этом».
Утверждают, что Розеттский камень нашел некий Дотпуль. Однако на самом деле Дотпуль, командовавший инженерными отрядами, был всего лишь начальником того, кто обнаружил стелу.
Другие источники называют имя некоего Бушара, но этот офицер просто руководил работами по укреплению разрушенного форта Ар-Рашид, стоявшего в семи с половиной километрах к северо-западу от Розетты, на Ниле, и уже переименованного в форт Жюльен. Позднее Бушар возглавил работы по перевозке камня в Каир.
На самом деле Розеттский камень нашел неизвестный солдат. Мы никогда не узнаем, был ли он человеком образованным, сумевшим сразу же, как только его кирка наткнулась на камень, оценить все значение находки, или же малограмотным суеверным малым, вскрикнувшим при виде покрытой таинственными письменами плиты из страха перед колдовскими чарами.
Обнаруженная в развалинах крепости плита, величиной со столешницу, была вытесана из мелкозернистого черного базальта и с одной стороны отполирована. На ней проступали три надписи, три колонки знаков, полустертых в результате выветривания, под воздействием миллионов песчинок, тысячелетиями царапавших поверхность камня. Из трех надписей первая, в 14 строк, была иероглифической. Вторая, в 32 строки, – демотической. Наконец, третью, в 54 строки, начертали по-гречески.
По-гречески! Следовательно, ее можно прочесть, можно понять!
Один из наполеоновских генералов, страстный поклонник эллинистической культуры, тотчас приступает к переводу. Это, констатирует он, относящееся к 196 году до н. э. постановление верховных жрецов Мемфиса о восхвалении царя Египта Птолемея V Эпифана за его пожертвования.
Вместе с другими трофеями французов после капитуляции осажденной англичанами Александрии плита попала в Британский музей в Лондоне. Но Египетской комиссии удалось своевременно снять с нее (как, впрочем, и с других находок) слепки и изготовить отливки.
Отливки доставили в Париж, и ученые занялись их исследованием и сличением, в первую очередь – сличением. Ибо что могло быть важнее заключения об аутентичности текстов? Именно такая мысль прежде всего приходила в голову.
Впрочем, об этом в свое время писал еще журнал «Курьер Египта». Еще на его страницах доказывалось, что плита является ключом к вратам исчезнувшего царства, что благодаря ее находке появилась возможность «объяснить Египет с помощью самих египтян». Вряд ли после перевода греческой надписи составит большой труд определить, какие иероглифы соответствуют тем или иным греческим словам, понятиям и именам.
И тем не менее лучшие умы того времени спасовали перед этой задачей. Над ней ломали головы не только во Франции, но и в Англии, где находился камень, Германии и Италии. Но все усилия оказались тщетными, ибо исследователи, все до одного, исходили из ложных предпосылок. Все они, без исключения, жили теми представлениями об иероглифах, которые частично восходили еще к Геродоту. И эти представления с поистине чудовищным упорством, присущим многим заблуждениям человечества, затуманивали ученые головы.
Для расшифровки иероглифов требовался чуть ли не коперниковский переворот, наитие провидца, смело рвущего с традиционными представлениями, способного, словно молния, озарить тьму.
