Когда семнадцатилетний Шампольон был представлен братом своему будущему учителю Сильвестру де Саси, человеку маленькому, незаметному, но широко известному за пределами Франции, юноша не испытал ни смущения, ни робости и, так же как когда-то при встрече с Фурье, очаровал собеседника.
Де Саси был недоверчив. Вооруженный к сорока девяти годам всеми достижениями науки того времени, он вдруг увидел перед собой молодого человека, с невероятной смелостью приступившего в своей книге «Египет при фараонах» к осуществлению плана, время которого, как заявлял сам де Саси, еще не настало.
О чем же он находит нужным сказать в своих воспоминаниях? Умудренный жизнью человек, он пишет о «глубоком впечатлении», которое произвела на него эта встреча! Удивляться здесь нечему. Книга – де Саси видел тогда только введение к ней – уже через год была почти полностью готова. Таким образом, де Саси уже признает за семнадцатилетним Шампольоном те заслуги, которые все остальные признали лишь семь лет спустя.
Шампольон с головой уходит в учебу. Презрев соблазны парижской жизни, он зарывается в книги, бегает из института в институт, выполняет тысячу и одно поручение гренобльских ученых, буквально засыпавших его письмами, изучает санскрит, арабский и персидский – «итальянский язык Востока», как называет его де Саси, – а между делом еще просит в письме брату прислать ему китайскую грамматику – «чтобы рассеяться».
Он так проникается духом арабского языка, что у него даже меняется голос, и в одной компании какой-то араб, приняв его за соотечественника, раскланивается с ним и обращается к нему с приветствием на своем родном языке.
Познания Шампольона о Египте, которые он приобрел лишь благодаря своим занятиям, настолько глубоки, что поражают известнейшего в то время путешественника по Африке Шарля Соннини де Манонкура. После одной из бесед с Шампольоном тот удивленно воскликнул: «Он знает страны, о которых у нас шел разговор, так же хорошо, как я сам».
Спустя всего лишь год Шампольон до того хорошо овладевает коптским языком («Я говорю сам с собой по-коптски…») и демотическим письмом, что практики ради транскрибирует демотическими знаками ряд коптских текстов. А через 40 лет (надо же было случиться такой невероятной истории!) некий незадачливый ученый опубликовал один из этих текстов как египетский документ времен императора Антонина, снабдив его глубокомысленными комментариями… Вот вам французский вариант истории Берингера и его книги об окаменелостях.
При всем том Шампольону приходится туго, отчаянно туго. Если бы не самоотверженная поддержка брата, он бы умер с голоду.
Он снимает за 18 франков жалкую лачугу неподалеку от Лувра, но очень скоро, задолжав за жилье, обращается к брату, умоляя помочь. В отчаянии, что не может свести концы с концами, он приходит в полнейшее замешательство, когда получает ответное письмо, в котором Фижак сообщает, что ему придется продать свою библиотеку, если Франсуа не сумеет сократить расходы.
Сократить расходы? Еще? Но у него и так рваные подметки, его костюм совершенно обтрепался, ему стыдно показаться в обществе!
В конце концов он заболевает: необычно холодная и сырая парижская зима дала толчок развитию болезни, от которой ему суждено умереть. И все-таки два раза ему повезло. Удача заставила его несколько воспрянуть духом.
Императору нужны солдаты. В 1808 году начинается всеобщая мобилизация: в армию забирают всех, включая шестнадцатилетних. Шампольон приходит в ужас. Все его существо восстает против насилия. Он, который свято соблюдает строжайшую дисциплину духа, не может без содрогания видеть марширующих гвардейцев с их глупейшей, нивелирующей дух дисциплиной. Разве еще Винкельман не страдал от угроз милитаризма? «Бывают дни, – в отчаянии пишет Франсуа своему брату, – когда я теряю голову!»
Брат помогал всегда, помогает и на этот раз. Он пускает в ход свои связи, пишет заявления, рассылает бесчисленные письма, и в результате Шампольон получает возможность продолжать учебу, изучать мертвые языки – и это в то время, когда все вопросы разрешались силой оружия.
Второе, что его занимает, нет, чем он увлекается, порой забывая даже об угрожающей ему мобилизации, – это Розеттский камень. И странно: так же как впоследствии Шлиман, в совершенстве освоивший чуть ли не все европейские языки, долго не смел взяться за изучение древнегреческого, ибо чувствовал, что, начав, должен будет отдаться этому всей душой, так и Шампольон, постоянно возвращаясь мыслями к Трехъязычному камню, приближаясь к интересовавшему его предмету, словно по виткам спирали, подходит к нему все медленнее, все нерешительнее. Ему постоянно кажется, что он еще не в состоянии решить эту проблему, что он еще не вооружен всеми знаниями своего времени.
