Изучая в оригинале Ветхий Завет, двенадцатилетний Шампольон в одном из своих сочинений высказался за республиканскую форму правления как за единственно разумную. Выросший в атмосфере идей, подготовленных веком Просвещения и обязанных своим возникновением Великой революции, он страдал от нового деспотизма, прокравшегося в эдикты и декреты и окончательно сбросившего маску с воцарением Наполеона.
В противоположность своему брату, который поддался обаянию Наполеона, Шампольон критически относился ко всем «успехам» и «достижениям» бонапартистского режима и даже в мыслях не следил за победным полетом французского орла.
Здесь не место изучать эволюцию политических взглядов и убеждений. Но следует ли умолчать о том, что некий египтолог, не будучи в силах противиться непреодолимому влечению к свободе, ворвался со знаменем в руках в цитадель Гренобля? Что именно Шампольон, который страдал от сурового режима Наполеона и терпеть не мог Бурбонов, собственной рукой сорвал знамя с лилиями, красовавшееся на самой вершине башни, и водрузил на его место трехцветный стяг, тот самый, что в течение полутора десятилетий развевался впереди маршировавших по всей Европе наполеоновских полков и в котором он в тот момент видел символ новой свободы?
Шампольон возвратился в Гренобль. Десятого июля 1809 года он был назначен профессором истории Гренобльского университета. Так в 19 лет он занял профессорскую кафедру там, где некогда сам учился. Среди его студентов были и те, с кем он два года назад вместе сидел на школьной скамье. Следует ли удивляться тому, что к «выскочке» отнеслись недоброжелательно, что его опутала сеть интриг? Особенно усердствовали старые профессора, которые считали себя обойденными, обделенными, несправедливо обиженными.
А какие идеи развивал этот юный профессор истории! Он объявлял высшей целью исторического исследования стремление к правде, причем правде абсолютной, а не бонапартистской или бурбонской. Он выступал за свободу науки, опять-таки абсолютную, а не такую, границы которой определены указами и запретами и от которой требуют благоразумия во всех определяемых властями случаях. Он ратовал за воплощение принципов, провозглашенных в первые дни революции, а затем преданных, причем год от года ратовал все решительнее. Подобные убеждения должны были неминуемо привести его к конфликту с действительностью.
Он никогда не изменяет своим идеям, но нередко его охватывает тоска. Тогда он пишет брату (у любого другого это выглядело бы как цитата из вольтеровского «Кандида», но он, ориенталист, вычитал это в священных книгах Востока):
Возделывай свое поле! В «Авесте» говорится: лучше сделать плодородными шесть четвериков засушливой земли, чем выиграть двадцать четыре сражения, – я с этим вполне согласен.
И все более опутываемый сетью интриг, буквально больной от них, получая лишь четверть жалованья (чему был обязан грязным махинациям коллег), он несколько позже напишет:
Судьба моя решена: бедный, как Диоген, я постараюсь приобрести бочку и мешок для одежды, что же касается вопроса пропитания, то здесь мне придется надеяться на всем известное великодушие афинян.
Он пишет сатиры, направленные против Наполеона. Но когда Наполеон наконец свергнут, а в Гренобль 19 апреля 1814 года входят союзники, он с горьким скептицизмом задает себе вопрос: можно ли надеяться, что теперь, когда уничтожено господство деспота, настанет время господства идей? В этом он сомневается.
Однако приверженность свободе народа, свободе науки не может заглушить в нем страсти к изучению Египта. Как и прежде, он необычайно плодовит. Он занимается далекими от его научных интересов делами: составляет коптский словарь и одновременно пишет пьесы для гренобльских салонов, в том числе драму, посвященную Ифигении; сочиняет песенки политического характера, которые тут же подхватываются местными жителями. Для немецкого ученого подобное было бы совершенно невероятно, но во Франции, где данную традицию возводят к XII веку и связывают с именем Абеляра, это вполне обычно.
В то же время он занимается и тем, что составляет главную задачу его жизни. Он все более углубляется в изучение тайн Египта, не может от него оторваться независимо от того, кричат ли на улицах «Vive l’Empereur!»[25] или «Vive le Roi!»[26]. Он пишет бесчисленное множество статей, работает над книгами, помогает другим авторам, учит, мучается с нерадивыми студентами.
Все это в конце концов отражается на его нервной системе, на его здоровье. В декабре 1816 года он пишет: «Мой коптский словарь с каждым днем становится все толще. Этого нельзя сказать о его составителе, с ним дело обстоит как раз наоборот». Он стонет, когда доходит до 1069 страницы: труд его по-прежнему далек от завершения.
