В это время наступают Сто дней, которые заставляют Европу еще раз претерпеть натиск Наполеона; разрушают то, что с таким трудом было создано; превращают преследуемых в преследователей, властителей в подданных, короля в беглеца и даже Шампольона вынуждают покинуть свой кабинет ученого.
Наполеон возвращается! И в поистине опереточном крещендо меняется с каждой пройденной им милей тон газет: «Чудовище вырвалось на свободу!», «Оборотень в Каннах», «Тиран – в Лионе», «Узурпатор в шестидесяти часах от столицы», «Бонапарт приближается форсированным маршем», «Наполеон завтра будет у наших стен», «Его Величество в Фонтенбло».
Седьмого марта на своем пути в столицу Наполеон подходит к Греноблю. Он вынимает табакерку и стучит ею в городские ворота. Ночь, его освещают факелы – настоящая сцена из спектакля, но только всемирно-исторического значения. Долгую страшную минуту стоит он под наведенными на него пушками, около которых совещаются канониры.
Наконец раздаются возгласы: «Да здравствует Наполеон!» И «этот авантюрист, который покинет город императором», вступает в Гренобль, ибо Гренобль – это сердце Дофине, важнейшая из оперативных баз, которые следовало занять. Фижак, брат Шампольона, давний почитатель императора, теперь становится его приверженцем.
Наполеону нужен личный секретарь. Мэр города представляет ему Фижака и умышленно искажает его фамилию – «Шамполеон». «Какое хорошее предзнаменование, – восклицает император, – он носит половину моего имени!»
Шампольон тоже здесь. Наполеон расспрашивает его о работе, узнает о коптской грамматике, о словаре. Шампольон холоден (он с двенадцати лет имеет дело с властителями, гораздо ближе стоящими к богам, чем Наполеон). Император же приходит в восторг от юного ученого, долго с ним беседует, обещает в знак монаршей милости напечатать его книги в Париже.
Не довольствуясь этим, Наполеон на другой день посещает его в библиотеке, вновь возвращается к разговору о его занятиях языками – и все это в те дни и часы, когда он находится на пути к отвоеванию своей мировой империи.
Два завоевателя Египта стоят здесь друг против друга.
Один, включивший страну фараонов в свои геополитические планы, желавший вновь возродить ее. (Тысячи шлюзов хотел он тогда построить, чтобы раз и навсегда обеспечить рентабельность земледелия. Теперь, получив более подробные сведения о коптском языке, он вновь загорается и тотчас решает сделать коптский язык новым всенародным языком Египта.)
И другой – он еще ни разу не побывал в Египте, но мысленно видел этот исчезнувший древний мир, который ему суждено завоевать силой своего интеллекта и знаний, тысячи раз.
Однако дни Наполеона сочтены. Его вторичное поражение наступает столь же быстро, как и его вторичный успех. Эльба была для него убежищем, остров Святой Елены станет местом смерти.
И снова в Париж возвращаются Бурбоны. Они чувствуют себя не слишком уверенно, они не очень сильны и поэтому не собираются мстить. И все-таки (могло ли быть иначе?) приговоры выносятся сотнями, «наказания сыплются с такой же щедростью, как некогда сыпалась на евреев манна небесная».
В число преследуемых попадает и Фижак – вольно же ему было сопровождать Наполеона в Париж! И стоит ли удивляться, что при том, с какой поспешностью разбирают политические дела, при том, сколь много недоброжелателей и завистников нажил себе в Гренобле юный профессор, между ним и братом не делают различия. Ведь даже в научных делах их не всегда отличали друг от друга.
Кстати, это небезосновательно, ибо младший Шампольон в последние часы Ста дней, в то самое время, когда он безуспешно пытался раздобыть тысячу франков для покупки очередного египетского папируса, принял участие в организации так называемого Дельфийского союза, деятельность которого теперь, во время Реставрации, кажется весьма предосудительной.
Когда роялисты приблизились к Греноблю, Шампольон встретил их на бастионах, призывая к сопротивлению, не желая разбираться в том, что, собственно, сулит больше свободы.
Но что происходит дальше? В тот самый момент, когда генерал Латур приступает к обстрелу внутренней части города и плодам труда Шампольона начинает грозить нешуточная опасность, он покидает бастион, оставляя политику и войну, и мчится в библиотеку. Здесь, на втором этаже, он проводит все часы обстрела, таская воду и песок, один во всем здании, рискуя жизнью ради своих папирусов.
Вот тогда-то, уволенный из университета, сосланный как государственный преступник, Шампольон приступает к окончательной расшифровке иероглифов. Изгнание длится полтора года. За ним следует дальнейшая неустанная работа в Париже и Гренобле.
